Решившись, он все-таки даже и подумать не посмел о принуждении дочери (боже сохрани; он ее так любит!), Он только решился во что бы то ни стало убедить дочь. Ему казалось не трудным делом убедить семнадцатилетнюю девушку.
Отвязавшись от своих сомнений, Николай Николаевич стал спокойней; обычная улыбка разгладила морщины, и его маленькие, умные глазки, черневшие, точно угольки, забегали быстро.
Он тихо придавил пуговку у своего стола, и в дверях, словно тень, появился Филат.
— Управляющий не приходил?
— Сейчас пришли.
— Позовите его, а как он выйдет, попросите ко мне Настасью Дмитриевну!
Тщательно приглаженный, белокурый немец, лет сорока, с большими белыми зубами и длинными рыжими усами, вошел в кабинет и низко поклонился.
— Садитесь, Карл Карлович. На заводе все благополучно?
— Благополучно, Николай Николаевич, только…
— Что?
— Народ очень ленивый, сами знаете… Недовольны, когда штраф налагаем.
— Разве много штрафованных?
— Человек сорок. Сегодня при расчете шумели немного… Говорят: «Это бессовестно».
Карл Карлович улыбнулся презрительной улыбкой и прибавил:
— А разве русский мужик понимает совесть!
«Ты понимаешь ли?» — промелькнуло в голове у Стрекалова.
Карл Карлович помолчал и потом тихо заметил:
— Позволю вам сказать, прежде этого неудовольствия не было. Они понимали, что штраф берется за нехороший поступок, и молчали.
— Что вы хотите этим сказать, Карл Карлович?
— Я хочу доложить вам, с вашего позволения, что народ портиться стал.
— Отчего?
— Русский мужик мысли хочет иметь! — совсем глупо улыбнулся Карл Карлович. — Лекции слушает!
— Вам они не нравятся?
— Точно так, не нравятся! — решительно произнес Карл Карлович. — Я сам на них бываю и… — Карл Карлович помолчал минуту. — Это нехорошо… Господин Черемисов неосновательный человек, вы меня извините, он то говорит, о чем следует молчать.
Стрекалов стал слушать внимательней.
— Он им говорит, — продолжал Карл Карлович, не без труда изъясняясь по-русски, — вы рабочий, вас обижают, хозяин от вашей работы профит[39] имеет, а вы что? Это говорить нельзя. У нас в Пруссии никакой фабрикант у себя этого не позволит; говори, где желаешь, но не на фабрике.
— Он им так прямо и говорит?
— О нет! Этот господин не дурак. Он прямо этого не говорит, но смысл такой выходит.
— Много народу бывает на его чтениях?
— Очень много, последнее время и дети стали ходить. Это нехорошо, Николай Николаевич. После этих лекций какого уважения можно ожидать. Штраф назначишь — недовольны. Сегодня я посадил трех в карцер — опять недовольны… Как вам угодно, а это очень нехорошо. Дисциплины нет — ничего нет! — совсем горячо добавил Карл Карлович.
— И доктор читает?
— И господин доктор, и тоже нехорошо. Вчера так говорил господин доктор: если, говорит, пища дурна и квартира дурна, человек мало живет, а если, говорил господин доктор, пища хороша и квартира хороша, человек много живет. Вы, конечно, изволите понимать, что это значит? — подмигнул ядовито голубым глазом Карл Карлович. — У нас, в Пруссии, такому бы доктору отказали.
— То у вас, в Пруссии, а то в России! — почему-то вдруг осердился Николай Николаевич.
— Это, конечно, не мое дело, но я только с вашего позволения доложил вам…
Карл Карлыч встал.
— Приказаний не изволите дать?
— Нет. Завтра я сам у вас буду.
«И черт меня сунул просить тогда об этих чтениях. Со всех сторон о них говорят. Один Черемисов ни слова, точно чтений и нет. Верно, впрочем, немец приврал. Не любит он Черемисова».
Он подумал о Черемисове и сознался, что до сих пор не мог себе дать ясного отчета, что это за человек.
Когда пришла Настасья Дмитриевна, Стрекалов не прямо приступил к вопросу, его занимавшему; он прежде поговорил о посторонних вещах и только, спустя четверть часа, будто мимоходом обронил:
— Речинский сегодня был, Настенька?
— Нет… А что?
— Так…
— Он стал реже бывать.
— Не заметил… Отчего?
— Об этом надо спросить у Ольги, — полузагадочно ответила Настасья Дмитриевна.
— А не у Речинского?
— Вряд ли… Ольга что-то последнее время нелюбезна с ним. Я ее спрашивала: что это значит? — молчит!
— Тебе это кажется, мой друг, что она не любезна. Речинский любит Ольгу, и если бы…
— Ты думаешь, я не молю об этом бога?
— Они были бы счастливы? — допрашивал Стрекалов.
— Я думаю. Он такой порядочный человек и, наверное, любит Ольгу.
— А Ольга?
— Ольга? — переспросила мать, на секунду останавливаясь в раздумье. — Я уверена, Николай, она сумеет исполнить свой долг, как я! — проговорила с гордостью Настасья Дмитриевна. — Если она пока не влюблена, если она выйдет замуж без сумасшедшей страсти… что ж? Бог с ней, со страстью! Страсть к добру не ведет. Разумная привязанность лучше.
— Ты думаешь, зная Ольгу?
— Уверена! — категорически отчеканила мать, вспомнив о том, как она сама выходила замуж.
Оба замолчали. Оба задумались. Ни отец, ни мать не промолвились, почему и тому и другому так хотелось этой свадьбы.
— Я давно собиралась поговорить с тобой, мой друг, об этом. Времени терять нечего; надо сблизить молодых людей и убедить Ольгу.
— Ты разве думаешь, она не согласится?
— Не то… Она согласится, но только…
