С каждым днем Глеб более и более убеждался, что самое его дело — какое-то эфемерное, непрочное, в зависимости от каприза богатого барина. «Хочет он, и я кое-что делаю, а не хочет? К чему ему на свою голову хотеть?»
На лице Глеба появилась знакомая злая усмешка, и он поник головой. Прежние мысли, в которых он играл роль мудрого змия, а Стрекалов — глупой овцы, показались ему теперь чем-то наивным. На душе было тяжело, скверно. Ядовитое, безотрадное сомнение потихоньку пробиралось к его возмущенному сердцу.
«Ведь и не луну схватить хочешь, а чувствуешь, что вот придут, скажут: „Брысь!“ — а ты благодари… И безо всякой драмы это произойдет, а так, по душе, патриархально…»
Он нервно вскочил и, словно волк в клетке, заходил по комнате.
В эти минуты он припомнил все те сделки с совестью, от которых в былое время с негодованием бы отшатнулся, но с которыми в доме Стрекаловых ему поневоле приходилось мириться. Года четыре тому назад он сурово бы отвернулся от Стрекалова, а теперь он любезничал, хитрил с ним. А впереди еще виднелась длинная кривая дорога разных мелочных сделок, которую надо было пройти, не выдав своего негодования.
А чего достигнешь?
Глеб горько засмеялся.
— Туда же, маленький Лассаль! — ядовито шепнул он. — Крошечный Лассаль, добивающийся разными кривдами права обучать грамоте под страхом ежеминутно быть…
Черемисов не докончил. Ему стыдно было сказать слово, которое вертелось на языке. Злоба, тупая, бессильная злоба душила его.
— Прохвост ты, прохвостом в глазах большинства так всю жизнь и останешься! — шептал он глухим голосом, готовый зарыдать от злости. — Мышь подлая, бессильная… Что ты сделаешь, что? А туда же! — мудрый змей! Змей, которого всякий, кому не лень, раздавит или отдаст околоточному!
Глеб бросился на постель и уткнулся в постель. Глухие, тяжелые рыдания вырвались из его груди.
В это время по коридору проходила Ольга, и до ее слуха долетели эти больные стоны. Она в испуге остановилась и прислушалась. «Господи, неужели это он?» — подумала Ольга, и сердце ее замерло. Она невольно подошла к дверям, они были неплотно притворены, и стоны слышались явственно. Ей хотелось войти в комнату, но она боялась. «Но он, быть может, болен?» Она тихо приотворила дверь и заглянула. Все было тихо. Высокая фигура Черемисова уже стояла у окна, спиной к Ольге. Она быстро отскочила и тихо притворила двери, так что Глеб ничего не слыхал.
«Что с ним… верно, ему тяжело? — думала Ольга, спускаясь вниз, ошеломленная только что слышанным. — Отчего он страдает?» — задумывалась молодая девушка, и ей хотелось подойти к нему и спросить, что его мучит. Она горько усмехнулась своей мысли, вспомнив его вечно суровое лицо и холодное обращение. «Что я ему?» — подавила вздох Ольга, садясь за фортепиано.
Глеб долго стоял у окна и не слыхал, как давно уже стучали в дверь. Наконец постучали сильней, и Глеб повернул голову и попросил войти. Вошел Филат.
— Письмо вам, Глеб Петрович.
Глеб взял письмо и хотел было читать, но заметил, что Филат дожидается.
— Вам нужно что?
— Я, Глеб Петрович, имею к вам просьбу…
— В чем дело?
— Приищите мне, Глеб Петрович, какое-нибудь местечко.
— Не могу я этого сделать, Филат. Где я вам место приищу? Сами знаете, знакомых у меня никого нет.
— Да я не по лакейской части, — надоела она, — я, если б куда-нибудь в деревню, на волю…
— И этого не могу… А здесь, видно, уж очень не нравится?
— Бог с ними! — махнул Филат своей длинной рукой, проводя по носу, — все штрафы да штрафы… А здесь мне долго не жить, нет возможности, Глеб Петрович. Строгость — это еше ничего, но только что ж они из меня сделали? — продолжал Филат, очевидно, давно искавший случая перед кем-нибудь излить свое горе.
— А что?
— А то, что стал я, одним словом, как обученная собака, — сказал Филат, комично оттопыривая руки. — Мне бы жить в деревне, охотник я до деревенской жизни, а тут вот (он показал на шею) белого этого ошейника да фрака не снимай, да только слушай: «Филат, подайте! Филат, примите! Филат, позовите! Филат, уберите!» — не без злобы передразнивал Филат своих господ. — Разве это жизнь? Я, конечно, Глеб Петрович, к слову только. Может, услышите о месте, я грамоту знаю, конторщиком мог бы…
— Ладно; коли что услышу, скажу.
— Благодарю вас, Глеб Петрович!
Филат, по обыкновению, поклонился и ушел.
— И ему надоело! — усмехнулся Глеб, принимаясь за письмо.
Письмо было от Людмилы Николаевны. В длинном послании она рассказывала Глебу известную читателю историю Фенечки и в заключение просила Глеба помочь. «Я просто теряю голову, Глеб Петрович, — кончала она письмо, — как спасти бедное создание. Несколько времени тому назад я собиралась просить вас, но думала, что сумею помочь и без вас. Теперь вижу, что ошиблась, денег я достала немного, без денег ничего нельзя сделать; если можете, помогите. Я буду вас завтра ждать в слободке».
— Бедняге самой помощи искать нужно, а она другим вечно помогает! — как-то грустно улыбнулся Глеб, окончив письмо.
На другой день он отправился в слободку. — Ишь непоседа! — крикнула ему Ленорм из сада, когда Глеб проходил мимо.
