На бенефис молодой актрисы собрался весь Грязнопольский beau monde; молодежь, по подписке, готовилась поднести подарок и закидать бенефициантку букетами; грязнопольские дамы и девицы ехали, чтобы взглянуть на торжество, которое готовилось для «худенькой девчонки», успевшей, к досаде маменек, прельстить «холостого генерала». Колосова с мужем и неизбежным Айкановым сидела в бенуаре; сама — бывшая актриса, она была на репетиции и от души давала неопытной еще на сцене Ленорм советы, горячилась, побранилась даже с горячей девушкой и теперь не без волнения ждала, как справится с трудной ролью ее новая ученица. Семейство Стрекаловых за пять минут до начала явилось в бельэтаже; Настасья Дмитриевна, одетая с необычайным вкусом и изяществом, заранее вооружилась полупрезрительной улыбкой, готовясь в первый раз увидеть на сцене «эту маленькую сумасбродку, променявшую место гувернантки в порядочном доме бог знает на что». Николай Николаевич не разделял мнения своей жены: он видел Ленорм несколько раз на сцене и находил, что она играет недурно и на сцене очень пикантна; впрочем, при жене он последнего замечания не делал и вообще обходил молчанием расспросы жены о «маленькой сумасбродке». Ольга, чуть-чуть похудевшая и побледневшая за последнее время, нетерпеливо ждала поднятия занавеса, а пока беглым взглядом обводила партер. Вдруг в лице ее вспыхнул румянец, глаза оживились, она взялась за бинокль. В креслах она заметила Черемисова.
— Кого это ты разглядываешь, Ольга? — беспокойно промолвила мать, заметив краску на щеке дочери.
— Никого особенно, мама. Речинский здесь! — холодно ответила Ольга, опуская бинокль на барьер.
— Ты здорова, Оля?
— А что, мама?
— Целый день была бледна, а теперь раскраснелась — быть может, у тебя жар? Хочешь — уедем; не особенно много потеряем.
— Нет, я здорова. Здесь жарко, я и раскраснелась.
После какой-то увертюры, исполненной для удовольствия музыкантов и в особенности капельмейстера, который изгибался, махая палочкой, точно он выделывал гимнастические упражнения, поднялся занавес, и все обратили внимание на сцену.
Раздались оглушительные рукоплескания. В изящной, стройной женщине, с замечательно выразительной и красивой физиономией, одетой со вкусом и шиком, незнакомыми грязнопольским дамам, Стрекаловы не сразу признали свою подвижную, маленькую, скромно одетую гувернантку — так сильно изменила ее сцена и костюм. Она кланялась публике удивительно мило и грациозно, без прикладываний рук к сердцу и без особого приседания, и опустилась в кресло с таким чисто французским изяществом, что даже Настасья Дмитриевна не могла не шепнуть Ольге, что «сумасбродка умеет себя держать на сцене».
Сперва молодая актриса чуть-чуть оробела, но робость продолжалась недолго; речь ее сделалась тверже, увереннее, — она вошла в роль. Перед зрителями была красивая великосветская женщина, умная, страстная, лукавая, нежная, кокетка, тонко обманывающая мужа и унижающая соперницу — наивную, робкую девушку, на которой хотел жениться любовник молодой женщины. Игра ее была тонка, изящна, грациозна и свидетельствовала о крупном даровании. Едва уловимые оттенки чувств передавались ею художественно; мимика, манеры — безукоризненные. В сцене объяснения с девушкой, в которой она бранит своего любовника, она так естественно переходила от ненависти к сопернице к жалости к ребенку, так трогательно умоляла девушку отказаться от молодого человека, что грязнопольцы разразились бешеными восторгами, а Колосова залилась слезами, бросилась за кулисы и кинулась на шею артистки, осыпая ее похвалами.
Ольга взглянула в партер. Черемисов глядел в их ложу. Они встретились глазами. Глеб поклонился; Ольга приветливо наклонила голову.
— Знаешь, кто в партере, Федя?
— Кто?
— Черемисов! — шепнула Ольга.
Федя взглянул вниз и без церемонии закивал головой.
Настасья Дмитриевна наклонилась и, увидев ненавистного Глеба, заметила Феде:
— Держи себя прилично, Федя, и не кивай головой, как мужик!
«Неужели румянец Ольги от этой встречи?» — беспокоилась мать и зорко следила за Ольгой; но Ольга, спокойная, бледная, точно статуя, сидела на своем месте и впилась глазами в сцену. Только нервное подергивание сжатых губ показывало, что она неспокойна: игра Ленорм произвела на нее сильное впечатление.
Пьеса кончилась; подарки были поднесены, цветы брошены; начался водевиль. Черемисов вышел из театра. В подъезде его сильно толкнула какая-то женщина; он посторонился и увидел Людмилу Николаевну.
— Глеб Петрович, — торопливо заговорила она, — видели вы Володю?
— Нет, не видал.
— Ах, боже мой, найдите его поскорей, — прошептала она умоляющим голосом, откидывая густую вуалетку.
Черемисов взглянул на Крутовскую и был поражен бледностью и страдальческим видом ее лица.
— Быть может, его здесь нет?
— Здесь, где ему быть! — как-то грустно сказала она. — Надо доктора: ребенок опять плох и, кажется, на этот раз не выживет… — печально добавила Людмила Николаевна.
— Я позову…
— Я бы и сама позвала, да… денег нет и… заложить нечего! — заикнулась маленькая женщина, слабо улыбаясь.
