— О’кей, детка. — Он неторопливо идет к оркестру и меняется местами с пианистом.
— Стар, что, если я скажу тебе, что ты не все обо мне знаешь?
— Не упрямься, Джонни. И не выдумывай ничего.
— Стар, послушай меня. Что, если я не тот, за кого себя выдаю? Если я тоже вырос на улице? Если я тоже все это делал?
— Я знаю, что твои родители жили в колониях. Допускаю, что иногда вам приходилось нелегко. Но это не считается. Разве это можно сравнивать…
— И я не это имею в виду. На самом деле мое имя — не Джонатан Бриджмен. Я даже не… Стар, ты могла бы любить меня чуть больше, если бы я был как Свитс?
— Но ведь ты не такой. Джонни, я не понимаю, о чем ты говоришь.
— Я хочу сказать, если бы я не был настолько англичанином. Если бы я не был настолько белым.
— Но ты — белый, Джонни. И англичанин.
— Стар, послушай… Я люблю тебя, и, даже если я не настолько черен, как он, я чернее, чем ты думаешь. И у меня есть душа, Стар. Есть.
Стар качает головой:
— Нет у тебя души. Эти глупые выдумки ничего не изменят. Я уже приняла решение. Прости. Я не хотела причинять тебе боль. Я думаю, тебе лучше уйти. У Свитса вспыльчивый характер.
— Стар!..
— Пожалуйста, Джонни. Уходи.
Двигаясь, как в тумане, он разворачивается и выходит. За ним, пробиваясь сквозь дверь, плывет звук беспечного фортепьяно.
Выстроив всю свою жизнь, как лестницу с чем-то сияющим и белым наверху и липкой чернотой внизу, Джонатан находится теперь в состоянии коллапса. Он блуждает по Монмартру, не замечая окриков прохожих и предложений проституток, и едва способен отличить тротуар от сточной канавы.
Вот что происходит, когда границы нарушены. Черный пигмент проступает сквозь белую кожу, как чернила сквозь промокашку. И… Что дальше?
Он поднимает глаза, когда перед ним возникает великан в каракулевой папахе. От загнутых носов красных ботинок и до овчинной куртки, подпоясанной вокруг внушительной талии, он производит фантастическое впечатление.
— Кабаре, мсье? — говорит он. — Кабаре рюс?
Почему бы и нет. Джонатану все равно. Он входит и садится за столик с видом на шаткую сцену, где другие великаны приседают и выбрасывают в воздух ноги в красных ботинках — этнография идеальна. В чистом виде. Настоящие казаки. Это легко поймет за тридцать секунд даже самый тупой турист. Глоток ледяной водки. Второй. Мир снова приходит в движение. А что Стар? Он все сделал правильно, вылепил себя идеально. Он стал точной факсимильной копией подходящего ей мужчины — только для того, чтобы в конце пути его поджидал Свитс, черная рука на белом плече. Может быть, вернуться к какой-нибудь из прежних инкарнаций? Удастся ли ему натянуть на себя и обжить черноту Свитса, как еще одну кожу?
Казаки замирают. Оркестр играет медленный вальс.
Он возвращается за столик. Волна аплодисментов встречает появление на сцене не ломающегося описанию человечка. На нем белый галстук и фрак, но это всего лишь его рабочая одежда. Он стоит очень прямо и произносит напыщенное вступление на языке (русском?), которого Джонатан не понимает. Пауза. Человечек становится спиной к аудитории, затем снова поворачивается. На его верхней губе фальшивые усы. Он снова произносит речь. Редкие смешки. Кто-то свистит. Он снова отворачивается и возвращается без усов. Тонким и дребезжащим голосом он произносит несколько слов, кривя рот.
Джонатан не понимает, что говорит актер, но не может оторвать от него глаз. Персонажи появляются один за другим. Каждый образ живет несколько секунд, редко — минуту. Каждый стирает предыдущий. Человечек настолько полностью вживается в этих людей, что от него самого ничего не остается. Сквозь обжигающую водку в животе Джонатана начинает подниматься некий холодок. Он напряженно смотрит: может быть, он что-то упустил. Напрасная надежда. Между образами, в тот самый момент, когда один персонаж угасает, а второй еще только готовится вступить в свои права, пародист совершенно пуст. В нем вообще ничего нет.
