— Да, господин преподобный Макфарлэйн.
— Ее зовут миссис Макфарлэйн. Называть ее как-либо иначе — значит потворствовать ей. И не позволяй ей звать тебя Чан… или как оно там. Ты понял?
Пылинки танцуют на свету, когда эти двое проходят через церковь и взбираются по узкому лестничному пролету. Роберт мешкает в дверях, а Макфарлэйн размашисто шагает по скрипучему полу и открывает ставни на окнах. Уличный шум моментально становится ближе.
Преподобный Эндрю Макфарлэйн — человек, который верит, что поддержание чистоты есть малая форма молитвы, раба более крупных форм, таких как весенняя уборка и занятия гимнастикой. Вследствие этого он живет в пространстве, составляющие которого организованы с неким прямолинейным рвением: сотни книг расставлены в строгом алфавитном порядке по тщательно протертым от пыли полкам, жесткая походная кровать заправлена с солдатской аккуратностью, на потертом письменном столе нет ни одной случайной бумажки, а редко используемые инструменты для исследований хранятся в шкафах за плотно прикрытыми и запертыми на ключ дверцами. Ни одна гравюра не омрачает беленую чистоту стен, ни один фривольный коврик или циновка не порочат честных досок пола. Личное тщеславие заключено в металлический дорожный сундук с одеждой.
И все же в этот безвоздушный мир через какую-то щелку просочилось чувство. Отсутствие человеческих изображений здесь не абсолютно. На письменном столе стоит рамка — латунная, купленная на базаре. В ней — две фотографии. Роберт подходит украдкой, чтобы посмотреть на них. Двое молодых пехотинцев, глядящих в объектив. Две разные студии. Два разных тона сепии. Мертвые сыновья. Именно они, осознает Роберт, стали причиной того, что Амбаджи взяла его в дом, и по этой же причине преподобный позволил ему остаться.
— Тебе следует помогать мне, а не витать в облаках.
Голос Макфарлэйна возвращает его на землю, и Роберт помогает поддеть ломом крышку на небольшом ящике и аккуратно положить ее в сторонку. Они вынимают из ящика разнообразные деревянные детали с бороздками и щелями.
Макфарлэйн лезет в карман за ключами и открывает один из двух больших деревянных шкафов. Внутри аккуратными рядами разложены человеческие черепа. Преподобный ласково смотрит на них:
— Ах, моя маленькая Голгофа. Здравствуй.
Он наклоняется и выдвигает из нижнего отделения тяжелый ящик для инструментов.
— Для начала мы соберем решетку Лэмпри[104]. Подержи, я затяну болты.
Прижимая друг к другу деревянные планки, Роберт смотрит на мертвых людей. Мертвые смотрят на него. Как бы он ни старался, ему никак не удается привыкнуть к коллекции преподобного. Сама идея — собрать их всех тут — наполняет его ужасом. Мужчины и женщины — когда-то они ходили, и ужинали, и играли на музыкальных инструментах, и спорили… Увидев их в первый раз, он с трудом удержался от крика. «Базовый предрассудок», — сказал по этому поводу Макфарлэйн, задумчиво постучав костяшками пальцев по голове Роберта. Роберт отшатнулся. Он понял, что, с точки зрения преподобного, его собственное существование является лишь временным, и границу, отделяющую его от шкафа с образцами, легко пересечь. Сейчас, под полым взглядом черепов, он помогает Макфарлэйну протягивать шелковые нити сквозь деревянную раму. Получившуюся решетку с квадратными ячейками они закрепляют на треноге перед черным экраном.
— Вот так, — говорит Макфарлэйн, исполненный удовлетворения.
Несколько раз они проводили эксперимент, о котором Макфарлэйн говорит — «по стопам великого Мортона[105]»: ставили черепа вверх дном и наполняли мелкой свинцовой дробью. Дробь плотно уминалась, а затем осторожно высыпалась обратно, в градуированные стеклянные стаканы. Так они обнаружили, что череп женщины племени нага вмещает меньше, чем череп крестьянина бихари. Все эти открытия, по мнению преподобного, подтверждают величие гениального Мортона, хотя большой размер тибетского черепа его, похоже, раздражает.
