Без лица полностью

— Товарищ Владимир Ильич Ленин. Я тоже коммунист. Если хочешь, можешь попросить, чтобы тебя перевели в другой класс. Они тебе наверняка разрешат, а мне, разумеется, все равно. Фендер-Грин уже мечтает меня выставить. Старый Хоггарт терпит меня здесь только потому, что мой отец богат.

— Если твой отец богат, то почему ты коммунист?

— Спроси еще, почему я вообще живой. Я верю в то, что все должны быть равны. Деньги не имеют к этому отношения. То есть имеют, но не должны. Ты удивлен?

— Удивлен чем?

— Услышал такое от еврея.

Джонатан не понимает. Гертлер насмешливо улыбается:

— Разве ты ни во что не веришь?

— Нет, — отвечает Джонатан.

Гертлер хмыкает и возвращается к своей гитаре.

Так начинается рутина. Год Джонатана в Чопхэм-Холле подчинен двум вещам: цифрам и спискам. Школа — машина по производству общности. Соответственно, все делается коллективно, от утреннего душа до написания сочинений во время вечерних занятий. Каждый эпизод в течение дня сведен к функциональному минимуму двумя столетиями институциональной эволюции. Своего рода фабричная система мистера Тейлора[151] для высшего класса. Джонатан, привыкший к абсолютной свободе, зачастую задается вопросом: насколько его хватит? В записную книжку он заносит следующее: английскость — это единообразие, а также удобство повторения.

Цифры и списки. Списки школьных правил, имен учителей, имен префектов, имен первого, одиннадцатого и пятнадцатого классов. Списки школьных цветов, списки запрещенных территорий, списки дат сражений в Гражданской войне и списки их причин. Предполагается, что Джонатан сможет воспроизвести все это, если его вызовут к доске. Иногда ему это удается. Иногда — нет. За неудачи его наказывают гораздо более снисходительно, чем новичков-первоклашек, которых нередко секут розгами за предположение, что среди цветов команды регби средней школы есть узкая золотая полоска, или за то, что они помещают мистера Расселла перед мистером Хоггартом в списке старшинства персонала.

Мистер Хоггарт — тот самый краснолицый крикливый человек, и первое его впечатление от Джонатана ничуть не улучшилось. Поскольку мистер Хоггарт — старший учитель Школьного дома, это порождает некоторые проблемы.

— Бриджмен! Умоляю тебя, объясни, что это такое?

— Это, сэр? Ботинки, сэр.

— «Ботинки, сэр»! Ботинки? Нет! Это оскорбление! Это нарушение правил!

— Они лакированные, сэр. Я купил их в Лондоне.

— Школьные правила! Одежда! Любое проявление эксцентричности в одежде запрещено! Они должны исчезнуть, Бриджмен. Исчезнуть!

От более серьезных неприятностей Джонатана всегда спасает тот факт, что, как бы плохи ни были его дела, дела Гертлера еще хуже. У Джонатана могут быть проблемы с униформой, отношением, увлеченностью, командным духом и прочими важными качествами, которые помогают Школьному дому бороться с ордами варваров, осаждающих цитадель. Но Гертлер активно плетет заговоры, стремясь впустить варваров вовнутрь. Он читает Маркса в комнате для занятий, отказывается тренироваться с кадетским корпусом и, несмотря на то что ему разрешено не ходить в часовню, часто и подолгу разглагольствует о смерти Господа и призраке, который бродит по Европе. В результате его ненавидит Фендер-Грин и преследуют (с молчаливого одобрения Хоггарта) все остальные обитатели Дома. На его книги проливают чернила, в его пищу плюют, прежде чем подать на стол. В коридоре ему ставят подножки, а Фендер-Грин постоянно находит повод высечь его — как будто только для того, чтобы снова рассвирепеть от привычки Гертлера смеяться, когда розга свистит в воздухе.

Джонатан записывает: благородство дисциплины, уважение к религии важно, а убеждения — по желанию; прежде чем есть, нужно проверить тарелку. Его заметки распространяются на все области школьной жизни, от правил игры в регби до конструирования сэндвича с повидлом. Проходит неделя за неделей, и его понимание мира совершенствуется, белые пятна на его карте заполняются маршрутами и ориентирами.