— Опять Углов. Пошли вы к черту со своим Угловым!
— Дуся, ты зачем пришел?
— Сказать тебе, что я — кретин. Только полнейший идиот мог довериться женщине, ее практичности.
— Что-нибудь случилось?
— Случилось! — он нервно захохотал. — Я проиграл. Можно проиграть по-разному. Так вот я — банкрот.
Лада достала сигарету, долго искала зажигалку. Ей было не по себе. Затяжки получались короткими, отрывистыми.
— Тебя обвинили в этой статье?
— Какая статья? — Гречушкин взялся за голову, сидел, раскачиваясь взад и вперед, еле слышно постанывал.
— У тебя неприятности из-за Тищенко?
— Я сам — мои неприятности.
— Ты можешь объяснить, что случилось? От твоих причитаний у меня ломит виски.
Из окна потянуло запахом гудрона. Было слышно, как пыхтит каток, разглаживая свежий асфальт.
— Нечего объяснять. Конец!!! — Гречушкин закашлялся, вытер рукой раскрасневшееся лицо.
— Конкретнее и, пожалуйста, без дешевого пафоса.
Последнее время их размолвки стали довольно частыми. Откуда эта раздражительность? Раньше он был покладистым, как годовалый щенок. Ей не везло на сговорчивых мужчин. Лада вспомнила Нину. У той свои принципы, целая жизненная программа.
«Максим — это сила моих рук, моей воли, моего каприза», — говорила Нина. Ладе становилось грустно от таких слов. Нина всем говорила, как она счастлива. Никто не высказывал сомнений. Нину это обижало. Один их общий знакомый как-то заметил: «Если человек все время повторяет одну и ту же истину, значит, он либо сомневается в истине, либо чувствует недоверие людей, которым выпало несчастье его слушать». Лада сразу догадалась, кого он имеет в виду. Ей отчего-то стало спокойнее. Они часто проводили время втроем. Максим относился к их встречам как к отлаженному ритуалу, который нельзя нарушить. Нина говорила: «Ты должен ее проводить, я устала». И он послушно шел провожать ее. Они говорили о пустяках, никогда о Нине. Однажды Лада спросила его, счастлив ли он. «В эту самую минуту? — поинтересовался Максим и тут же ответил: — Да». Она невольно подумала, что Нина некстати устала в этот вечер. А еще она подумала, что они подруги и у них нет секретов. Лада посмотрела ему прямо в глаза — они были большими, в них отражался свет фонарей. Лада ждала, что он поцелует ее. «Черт с ним, я поцелую его сама. Может, это и есть начало всему». Так все бы и случилось, но ей вдруг захотелось почувствовать себя тоже счастливой, и она спросила: «Именно в эту минуту, почему?» Его брови чуть заметно качнулись: «Чертовски хорошо побывать наедине с самим собой, вы этого не замечали?» — «Прощайте», — губы не слушались. Она бросилась со всех ног прочь. На площадке третьего этажа остановилась. На лестнице было тихо, где-то выше этажом свербил сверчок. Лада опустилась на подоконник и горько, удушливо заплакала. Сколько раз она говорила себе: забудь, ничего не было. Напрасно, воспоминания становятся еще отчетливее.
Гречушкин сидел, не меняя позы. Казалось, его устраивает молчание.
— Если ты сейчас же не скажешь чего-то определенного, я уйду.
— Как хочешь.
Лада зло ткнула сигарету в пепельницу:
— Идиот!
Замок щелкнул, закрылся наглухо. Он ничего не мог с собой поделать. Даже материал, который надо было окончательно выправить и сдать на машинку, лежал в левом кармане уже второй день без движения. По пути из редакции он заехал в главк. Там работал его хороший знакомый. В далекие времена они вместе работали на лесосплаве. Это он, Гоша Новиков, надоумил его заняться журналистикой. Гоша был отменным механиком. Его очень скоро перевели на должность главного инженера сплавной конторы. Тогда и разошлись их пути, чтобы через десяток лет, уже в Москве, снова столкнуться, в иных годах, в ином качестве.
Ждать Георгия Маремьяновича пришлось долго. Сипловатый мужчина с невыспавшимся лицом многозначительно кивнул на тяжелую дверь: «У самого, с докладом». В приемной тихо сидели какие-то разномастные люди с обветренными хмурыми лицами, руками, не привыкшими ни к белым манжетам, ни к ледериновым папкам, которые представительно покоились на занемевших от ожидания коленях. Без конца тарахтел телефон, курносая грузная женщина заученно повторяла: «Еще не освободился. Пока занят. Позвоните референту».
Гречушкин вышел в коридор, здесь было, по крайней мере, не так душно. Наконец дверь открылась, и появился Гоша. Разговор был недолгим и малоутешительным.
— Дело осложнилось, — сказал Гоша. — Вы хоть и сукины сыны, а попали в точку. Конечно, тебе я не должен этого говорить, но ты мой друг. У тебя могли быть неприятности, теперь их не будет. Баста!
— Значит, академики правы? — спросил Гречушкин.
— Видишь ли, — Гоша махнул рукой. — Академики ничего нового не сказали. Просто проверили площади, обводненные четыре года назад. Идет повальное засоление. А ирригацию проводят тем же способом.
— Но ведь их метод дренажа тоже несовершенен?
— Несовершенен, — согласился Гоша, — но его можно улучшить. Он больше подвержен изменениям. Такие дела. Тут решают деньги. Дело касается миллионов.
— Значит, вашей статьи не будет?
