Почему-то вспомнилась его внезапная поездка в райком партии. Секретарей на месте не оказалось. Его принял заведующий организационным отделом. Согласно его собственным планам райкому отводился последний день командировки. Однако соблазн был велик, а отсутствие транспорта настолько ощутимым, что Максим махнул рукой: днем раньше, днем позже — разница невелика.
В беседах подобного рода заведующий оказался новичком. Корреспонденты из Москвы приезжали не каждый день. А если и приезжали, то на встречу с заведующим у них, судя по всему, времени не оставалось. Персональное дело Улыбина было первым делом молодого заведующего. Каких-либо неясностей в этой истории Игорь Теренков — так звали заведующего — не видел ни тогда, ни сейчас. Да и повода к сомнениям не случалось. Дело давнишнее, мартовское, а нынче сентябрь следующего года.
— Хотелось бы знать подробности.
— Подробности? — переспрашивает машинально заведующий. — Их надо вспомнить. Так сразу нельзя. А потом, вас интересует более поздний период. Апелляции Федор Акимыч Улыбин не подавал, следовательно, с решением райкома согласен. Сейчас работает бригадиром. По мнению товарища Ларина… Вы с ним беседовали?
— Нет, не беседовал.
— Жаль, интересный человек. Старейшина колхозного движения в нашем районе.
— Достойная рекомендация — обязательно встречусь, — из без готовности пообещал. Максим. — Я слышал, Ларин голосовал против исключения Улыбина из партии.
Заведующий понимающе улыбнулся, как если бы заранее прощал столь вопиющую непросвещенность.
— Важно предложить исключение, дать человеку почувствовать всю глубину его проступка. Вадим Никанорыч, — заведующий многозначительно посмотрел на дверь, — прирожденный психолог.
— Кто это — Вадим Никанорыч?
— Наш предрайисполкома. Это он предложил исключение.
— А… очень тонко.
— Я же вам говорю — голова. С большим будущим товарищ.
— Выходит, на бюро не было разногласий.
— Разногласий? — заведующий задумался. — Да как вам сказать, больше по Дягилеву. Сорокин — директор завода — настаивал на выговоре. Улыбин, говорит, может, и клеветник, но Дягилев — разбойник.
— Так и сказал?
— Точно, слово в слово. Народ у нас такой, не соскучишься.
— Ну а теперь что?
— Ничего. Дягилев работает. Сорокин ругается. Как говорится, каждый при своем интересе.
— А Улыбин?
— Улыбин? — заведующий облизал губы. — А чего с ним станется? Нормально. Выговор, он ведь не вечен, его и снять можно.
— Можно, — кивнул Максим и, пожалуй, впервые за весь разговор внимательно посмотрел на заведующего. Лицо молодое, фигура под стать лицу, подвижная, складная. Возраст сразу не определишь. И тридцать дашь — правильно, и сорок — не ошибешься. На таком лице жизнь будто в удовольствие расписалась, никак улыбка уместиться не может, даже уши захватывает.
— Разве дело только в выговоре? Существуют еще и принципы.
— Ну, положим, принципам Улыбина цена невелика, — отмахнулся заведующий.
Он был неуязвим в своей полнокровной удовлетворенности жизнью, улыбался, и даже молчание его было готово кричать: где как — не знаем, а у нас все нормально!
Вспомнив эту встречу, Максим нахмурился. Ларин не обращал на него внимания, ворошил бумаги. Делал это подчеркнуто громко, щелкал костяшками счетов, и лицо у Ларина отсутствующее — одноцветное, восковое. Не поймешь, о чем думает Ларин. Возможно, забыл о госте или выговаривает себе, что согласился на этот разговор, уступил любопытству. И хочется Ларину сказать совсем иное: «Катись, человек, на все четыре стороны, и чем раньше, тем лучше. Вот где ты у меня сидишь, гость».
Максим вытирает платком лоб — сказывается духота. «Он по-своему прав, этот хитрый старик. Меня можно упрекнуть в предвзятости. Еще там, в редакции, читая улыбинские письма, я перестал верить Тищенко. Не моя вина, что я оказался прав… Тищенко, конечно, ас, и Гречушкин мне симпатичен. Но чем глубже я постигаю мир ларинско-дягилевско-улыбинских конфликтов, тем мне становится спокойнее. Вот он, ваш Тищенко, — эталон непогрешимости, нравственный оракул. Х-ха… Как же все прелестно, король-то голый».
Максим поежился: «Неужели тщеславие движет мной? Чему я радуюсь? Чужой беде? И ехал сюда ради этих игрушечных страстей? Нелепая прихоть — наговаривать на себя. Авторитет журнала, доброе имя, наши принципы, наконец, — достаточно причин, ради них я здесь. «Прекрасно, — скажет редактор, — ваш пафос заслуживает похвалы, но что прояснила ваша поездка?» — «Мы дадим им бой». — «Кому им? Они — это мы. Вы собираетесь давать бой нам?» — «По крайней мере, теперь мы не блуждаем в потемках». — «Мой друг, — редактор не скроет горькой усмешки, — лучше покой в потемках, чем скандал при свете прожекторов».
Как все непросто! С точки зрения Улыбина, моя поездка — необходима. С точки зрения Шувалова, она — не нужна. Чередов… С ним труднее всего. Если узнает, выкладывай весомые аргументы, иначе пропал. Так вот, с его точки зрения, поездка вредна.
Кто еще?! Ах да, Гречушкин.
