— Гм. Иногда спит и папаша Гомер, сказал бы я. — Д-р Немитц с сожалением пожал плечами. — Почему вы взяли именно это стихотворение, Адлум? Ведь, без сомнения, у Брехта есть более значительные стихи.
— Оно понравилось мне, — сказал Адлум.
— А почему — если только я не вторгаюсь этим вопросом в слишком интимную область?
— Оно искренне и отчасти касается нас.
— Разве этого нельзя сказать про всю нашу современную лирику вообще, которая, заметим в скобках, доступна пониманию масс, а это решительно опровергает все реакционные вопли о гибели искусства?..
— Я не думаю.
— Ну ладно, это, конечно, ваше право, Адлум, думать иначе! Тогда мне, разумеется, вдвойне интересно знать, почему вы находите именно данное, в общем не очень выразительное, стихотворение таким необыкновенно искренним?
— Я не сказал: «необыкновенно искреннее». Просто искреннее.
— Курафейский, может быть, вы лучше понимаете вашего товарища, чем я?
— Это стихотворение направлено против школы!
— Против школы? А это вам по душе, Курафейский, не так ли?
— Да. Это пародия на избитую фразу: «Мы учимся не для школы, а для жизни».
— Фарвик?
— Это не пародия. Это пессимизм.
— Любопытное противоречие. А что скажет господин декламатор?
— Насколько я понимаю, стихотворение говорит только то, что хочет сказать, и без всякой пародии или пессимизма, а трезво и умно.
— Фарвик?
— Но ведь в нем звучит ожесточение. Этого же нельзя не услышать.
— Адлум?
— Я полагаю, что «ожесточение» — неподходящее слово. Трезвые определения Брехта в первых десяти стихах жесткие, но не ожесточенные. Вначале он только говорит: таков мир, то есть он гадкий, несовершенный, непрочный. Но Брехт не приходит в отчаяние даже от этого горестного перечня…
— Из чего вы это заключаете?
— Из концовки.
— Из морали, из поучения — ну, хорошо. И что она, эта мораль, гласит?
— Учись, несмотря на несовершенство мира, — нет, именно из-за него, чтобы ты мог предотвратить катастрофу.
— Верно. Совершенно верно! Конечно, только в материалистическом смысле. А теперь я вас спрашиваю, Адлум: откуда черпает Брехт эту смелую и абсурдную — по крайней мере вначале — надежду, что можно все же предотвратить крушение нашего непрочного мира?
— Да, по-моему, люди слишком часто забывают, что Брехт был по рождению католиком, — сказал Адлум. — Христианин всегда надеется.
— Ну, ну, ну! Такая интерпретация, пожалуй, слишком уж рискованна. Затемин?
— Интерпретация Адлума не рискованна, она неправильна. Свою веру в будущее Брехт черпает не из метафизики католицизма, а из физики диалектического материализма.
— Ну, Адлум, что можете вы возразить на реплику нашего эксперта по советской идеологии?
— Затемин, по видимости, прав, но это именно только видимость правоты. Однако доказать ему противное я все-таки пока не могу, потому что Затемин и знать не хочет, что такое христианство.
Д-р Немитц весело посматривал то на одного, то на другого, покрутил свои наручные часы и сказал:
— Совсем неплохо, господа спорщики. Садитесь, Адлум! На одном из ближайших уроков мы продолжим дискуссию с товарищем Затемином. На сегодня, однако, довольно. Мой безотлагательный разговор с господином директором и так уже значительно урезал наше время. Между прочим, вот что я хотел спросить — Шанко, с кем вы сегодня вместе шли в школу?
Шанко вздрогнул от неожиданности, медленно встал и хмуро уставился на д-ра Немитца.
— С Затемином. А в чем дело? — раздраженно спросил он.
— Это правда, Затемин?
— Так точно.
— Хорошо, садитесь, Затемин.
— Когда вы вошли во двор школы, Шанко?
— Ровно в восемь.
— Ровно в восемь?
— Да.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
— Кто-нибудь еще присоединился к вам по дороге?
— Да, Джонни.
— Кто?
— Мицкат. А что случилось? — спросил Шанко.
— Здесь спрашиваю я, а не вы, Шанко, — поняли?
Шанко промолчал и скривил губы.
Д-р Немитц подошел к правому ряду столов.
— А вы, Курафейский? — с улыбкой спросил он.
— Я приехал один. На велосипеде, господин доктор.
— Когда?
— Ну, наверно, было так без пяти восемь.
— Не раньше, это точно?
— Может быть, без шести восемь.
— Подумайте-ка немножко посерьезней, Курафейский?
— Самое раннее — без семи восемь!
— Надеюсь, впредь вы попридержите свой юмор, Курафейский! — резко сказал д-р Немитц. — Я позволю себе напомнить вам, что педагогический совет касательно вашей «средней зрелости» состоится уже через две недели.
— Я только старался как мог точнее ответить на ваши вопросы, — сказал Курафейский.
— Садитесь! Вы тоже, Шанко. Мы с вами еще потолкуем. Теперь перейдем к Кафке.
Д-р Немитц заложил руки за спину и стал прогуливаться между партами.
— После того как я познакомил вас в общих чертах с биографией великого поэта ужаса, попробуем сегодня еще глубже вникнуть в текст. Мы должны попытаться расшифровать эти засекреченные сигналы из мира террора. Сначала… В чем дело, Нусбаум?
— Я вел протокол прошлого урока, господин доктор!
— Зачитаешь его в четверг. Сегодня уже поздно. Новый протокол поручается Тицу. Понятно?
— О’кэй.
— Тиц, будьте так любезны перед началом следующего урока литературы представить мне ваш протокол. Без напоминаний, пожалуйста!
