…А многие недооценивают колоссальное влияние литературы на этих мальчишек. Похоже, что они просто помешались на Кафке! На Кафке и Брехте. И на Камю. Выбор не случайный. Стоит заняться анализом. Любопытный юноша этот Адлум! Замкнут, почти что по-английски вежлив и совсем неглуп. Из хорошей семьи. Отец врач. Протестантизм в первозданном виде. Удивительное сочетание веры, ума и чувства современности. Мог Адлум участвовать в этом деле? Никогда. Всякое нарушение приличий вызывает у него отвращение, как грязный воротничок. Любопытно, что своих писателей они понимают так буквально. Еще не чувствуют дистанции. Вчерашняя ошибочная интерпретация Рулля типична. Литературный прагматизм. А может быть, его глуповатая откровенность — это трюк? Невероятно. Жаль, что пока не удалось показать им воочию отражательно-игровой характер всякого большого искусства. Непременно надо будет дать им это как последний штрих — перед тем, как они выйдут отсюда. Впрочем, еще вопрос, получат ли все они аттестат. Гукке, Нусбаум, Шанко, Михалек. И этот Курафейский! По существу, к нему придраться трудно, а по математике у Криспенховена он идет даже хорошо. Но с моральной точки зрения! С моральной точки зрения этот тип просто еще не созрел для того, чтобы получить выпускное свидетельство. Имеется соответствующая инструкция. Надо заглянуть в нее. Старик это сделает сам. Я убежден, что всю эту затею с цитатами вдохновлял Курафейский. Может быть, не один, но зачинщик — он. Прирожденный бунтарь. Отвратительный тип. Какой бред — давать образование этим духовным дворнягам! Чем они хитрее, тем опасней. Потом они объявляются в каком-нибудь профсоюзе как самые ярые критиканы…
— Я никогда особенно не интересовался порядком оплаты, — сказал Виолат. — Как вы говорите, параграф Alla?
— Так, во всяком случае, требует союз служащих. Что из этого получится, увидим после выборов.
Хюбенталь разгорячился.
— Гораздо важнее, мне кажется, что наконец-то создается возможность продвижения по службе, которую нам обещают уже столько лет. Не забывайте о социальных аспектах этого вопроса, господа.
— Обер-лерер реального училища; кажется, речь шла о таком звании? — спросил Годелунд.
— Дебаты по этому вопросу еще не закончены. Комиссия колеблется между…
— По мне, пускай эти приятели величают меня хоть обер-задницей, лишь бы прибавили марок сто в месяц! — сказал Нонненрот.
Годелунд взглянул на него, совершенно потрясенный.
— Надо ведь и престиж соблюдать, — сказал он после паузы.
— Тут я могу с вами только согласиться! — Хюбенталь слегка отодвинулся от Нонненрота и принялся за свой кефир. — Дело не только в престиже, хотя мы не можем недооценивать и этот фактор, особенно имея в виду нашу профессию, которая всегда в поле зрения общественности, — сказал он. — Но, по существу, речь идет о другом, господа: о социальной справедливости.
— А вы верите в белого аиста?
— Я разделяю ваш пессимизм, коллега Нонненрот, но я реагирую по-другому. В нашем так называемом демократическом государстве…
— Браво!
— …то и дело пишут о социальной справедливости…
— Бумага все стерпит!
— Пора и нам вкусить плодов этой справедливости.
— Совершенно верно!
— Мы не требуем многого. Мы требуем от государства только выполнения долга перед своими гражданами. А это, не в последнюю очередь, проявляется в практическом финансовом поощрении, определяемом в соответствии с образованием, заслугами и значением нашего сословия! То, что священник… не поймите меня неправильно, господин викарий…
— Боже упаси, господин Хюбенталь, — сказал, ухмыляясь, викарий и благосклонно похлопал своего соседа по плечу.
— …и судья — если говорить о людях примерно одного уровня — нынче получают, не прилагая никаких усилий. А по какому, собственно, праву, спрашиваю я вас?
— Это я вам могу растолковать, — сказал Нонненрот. — К юстиции люди относятся с почтением, пока живы, — ведь у каждого рыльце в пушку. А к их преподобиям — только когда на тот свет готовятся: каждого страх берет, а вдруг ад и в самом деле есть.
Д-р Немитц так захихикал, что даже поперхнулся; он встал, постучал себя по спине, подошел к двери и открыл ее.
В дверях стоял ученик младшего класса и держал в руках чучело попугая.
— Это вам, господин Нонненрот, — сказал д-р Немитц.
— Поставьте-ка этого приятеля на стол!
— Какие-нибудь слухи о новых ставках уже просочились, коллега Хюбенталь?
— По моим сведениям — все это, конечно, еще неофициально, — прежде всего позаботились о молодых коллегах.
— Давно пора! — сказал Матушат.
— Тут я с вами не могу согласиться, уважаемый коллега! Когда я начинал в тысяча девятьсот девятом году, мое жалованье не составляло и половины…
— Но нельзя же сравнивать, господин Годелунд! Тогда масло, наверное, стоило одну марку.
— Да, но с тех пор молодому поколению повышали жалованье раз десять, старикам его повысили всего один раз, — сказал Годелунд.
