— У меня на этот счет совсем другая точка зрения. Я никогда не задумывался над тем, почему жалованье, с которым выходят на пенсию, в два раза выше, чем те жалкие пфенниги, с которых нам приходится начинать! Признаю: у многих дети учатся или дочери хотят выйти замуж, но все же такой колоссальной разницы в оплате нет ни в одной другой профессии.
— Не забывайте, уважаемый коллега, что тем самым вознаграждается тридцати- или сорокалетняя деятельность.
— Тут вы вряд ли встретите сочувствие у молодых людей, коллега Годелунд, — сказал Хюбенталь.
— Один из молодых коллег — я не хочу называть имени, но я записал себе его слова — на днях, как мне передавали, сказал на уроке истории следующее: «Национал-социализм — это была реакционная революция. Варварская утопия людей, давным-давно упустивших свои шансы. «Третий рейх» был не в последнюю очередь воздвигнут благодаря честолюбию и глупости немецкого учителя».
— Этого не может быть!
— Назовите имя!
— И вы еще спрашиваете, уважаемый коллега?
— Я подниму этот вопрос на следующей конференции! — бушевал Риклинг.
В этот момент вошел Грёневольд со стопкой тетрадей.
— Lupus in fabula[95], — сказал Нонненрот.
— В чем дело?
— Меня интересует, какое у вас всех мнение о Курафейском? — быстро спросил д-р Немитц и огляделся.
— Из шестого «Б»?
— Да.
— По-английскому удовлетворительно, — сказал Харрах. — Но он мог бы добиться большего.
— Я имею в виду не столько его оценки по отдельным предметам, сколько вообще поведение в целом.
— Много журавлей в небе, да ни один в школу не залетает, — сказал Риклинг и записал что-то в своем блокноте.
— Нахальный парень.
— Нельзя забывать, он переживает период полового созревания.
— Он его переживает с каменного века, — сказал Нонненрот.
— Мы с ним еще хлебнем горя…
— Я думаю, что его нахальство — не что иное, как «рывок вперед», — сказал Грёневольд. — Впрочем, я его слишком мало знаю. Он ведь из Верхней Силезии, может быть, там у него что-то…
— Паршивый поляк, — сказал Хюбенталь.
— Недавно, в прошлую субботу, около семнадцати часов я видел его с девицей на пути от вокзала к этому пресловутому итальянскому бару, — сказал Годелунд.
Грёневольд рассмеялся.
— С зажженной сигаретой в руке.
— Он по крайней мере поклонился?
— Весьма небрежно.
— Можете рассказывать мне что хотите, — сказал Хюбенталь, — но из этих пролетариев никакая школа на свете не сделает порядочных людей! Только при одном-единственном условии из них мог бы выйти толк — и знаете, что я имею в виду?
— Солдатчину, — сказал Грёневольд.
— Угадали!
— Даже если это бундесвер! — сказал Нонненрот.
— Ну, это не обязательно должна быть военная служба в том виде, как нам довелось ее пережить, хотя вреда от нее не было никому, — вмешался Матушат, — но нечто вроде военизированных трудовых лагерей следовало бы ввести снова.
— Приятель, так ведь их изобрел Адольф! — воскликнул Нонненрот. — Разве ты не знаешь, что тогда был сплошной террор, а нынче сплошная любовь к ближнему!
— Военизированная трудовая повинность, как мне представляется, могла бы иметь и другое название, коллега Нонненрот, главное, мальчишки отучились бы лодырничать и посмотрели бы год-другой, что такое порядок и дисциплина, прежде чем напуститься на человечество.
— И привыкли бы стоять по стойке «смирно», — сказал Грёневольд.
— И это нужно, дорогой коллега, и это тоже. Без авторитета и послушания у нас будет анархия. Примеров хоть отбавляй. Что вышло из всех этих школьных комитетов, родительских форумов, и прочее, и прочее? Ничего. Демократический вздор. В Америке под влиянием растущей преступности среди молодежи к этому тоже стали относиться по-другому, коллега Харрах подтвердит. Только мы, маленькая супер-Америка, все еще проделываем эти обезьяньи па со своими учениками!
Грёневольд встал, хотел что-то ответить, но вместо этого повернулся к д-ру Немитцу и спросил:
— Вы не знаете, когда в вечернем университете начинается Польская неделя?
— Еще неизвестно, состоится ли она вообще? К сожалению, неожиданно возникли некоторые трудности.
— Польская неделя? Это еще что такое? — спросил Нонненрот. — Польское хозяйство, это я знаю: войдешь со злотыми, выйдешь с блохами.
— Ну, ну, теперь все это выглядит, наверное, не так уж страшно! Кое-что изменилось, хотя бы в результате самой войны, — вмешался д-р Немитц. — Во всяком случае, вечерний университет хотел вместе с действительно интересным журналом «Польска» провести серию лекций о Польше. Разумеется, без малейшего политического акцента, исключительно с точки зрения культуры…
— Культуры? Разве у этих поляков теперь есть культура? — мгновенно задал вопрос Хюбенталь.
— Все, что у них есть, они украли у нас! — сказал Харрах.
— Ну, это совсем не так. В конце концов Реймонт получил Нобелевскую премию по литературе. И Сенкевич тоже — хотя это, конечно, была ошибка. И Шопен по материнской линии…
