— Я вам вот что хочу сказать, господин коллега Немитц, — грубо сказал Харрах, — пока эти поляки не отдадут наши исконные немецкие земли за Одером и Нейсе, которые они разграбили и разорили, до тех пор я не буду посещать никакие Польские недели — меня удивляет, что вы поддерживаете это мероприятие!
— В тысяча девятьсот тридцать девятом году не поляки начали войну, господин Харрах, — сказал Грёневольд. — Но она стоила им больше шести миллионов человек.
— Войны были всегда, дорогой коллега, и в конце концов погибали не только поляки!
— Конечно, — сказал Грёневольд. — Погибали также немцы, русские, англичане, американцы, французы…
— Повторяю: войны были всегда, господин коллега, но одного еще не знала история, даже во времена Версаля: такой вопиющей несправедливости, как это Потсдамское соглашение! И оно отомстит за себя, как отомстил за себя Версаль. Уж поверьте мне.
— Боюсь, что вы окажетесь правы, — сказал Грёневольд. — И это будет чудовищно.
— Обойдутся без меня! — сказал Нонненрот. — Потсдамское соглашение было заключено без меня — я сидел в Воркуте, и вместо мировоззрения у меня был понос. Польская неделя тоже состоится без меня — лучше я буду играть в «гоп-доп». И если кто-нибудь снова вздумает нацелиться на Восток — на сей раз без меня. Единственное, что меня интересует в данный момент, — это урок биологии во втором «Б», который скоро начнется. И тут меня ждут необычайные открытия!
— Какая муха укусила сегодня Пижона?
— Понятия не имею.
Курафейский взобрался на стену и оттуда стал смотреть, что делается во дворе женской школы.
— Он на тебя зуб имеет, — сказал Нусбаум.
— Давным-давно.
— Почему?
— Ему мой нос не нравится.
— Антисемитизм, направленный против арийцев, — прокомментировал Мицкат.
— Этого я никак не усеку. Ведь Пижон обычно — само дружелюбие.
— Мягко стелет — вот и все.
— На самом деле мы его занимаем не больше, чем оловянные солдатики, — сказал Лумда. — Его интересуют только бабы и «АДЦ».
— Тебе он тоже хотел показать, где раки зимуют, Шанко!
Курафейский спрыгнул со стены и отряхнул брюки.
— Черт возьми, вот встань я сейчас на голову, вырви себе обе ноги и затяни тирольские йодли — он и глазом не моргнет! Не переваривает он меня, и все тут!
— Но почему? — спросил Клаусен.
— Пий, дружище, ну и наивный же ты! Почему? Этого ты у учителей никогда не узнаешь. Они с тобой втихую разделаются, а вслух назовут это справедливостью.
— Но ведь мы живем в демократическом государстве, я где-то слыхал, — сказал Затемин.
— К ученикам это не относится!
— К оппозиционерам тоже!
— И к КПГ!
— Все это не так просто, — сказал Адлум.
— Может, по-твоему, это демократично? — спросил Шанко.
— Что?
— Взять да и просто-напросто запретить КПГ?
— Убедительное доказательство духовного, морального и идеологического превосходства, — сказал Затемин.
Клаусен покачал головой.
— Ни от какого государства нельзя ждать, чтобы оно сложа руки смотрело, как подрывают его основы.
— К примеру, Веймарская республика, — сказал Адлум. — Я считаю совершенно разумным, что того, кто нарушает правила игры, удаляют с площадки. В футболе это каждому ясно.
— Сравнение хромает на все четыре ноги, — сказал Затемин. — Государство, запрещающее партию, которая пробуждает его от постоянной спячки, перестает быть демократическим.
— Демократия для канцлера!
— Демократура!
— Почему у нас даже нельзя купить газету из ГДР? — спросил Михалек.
— Из так называемой ГДР, — сказал Ремхельд.
— Да брось ты это старье! — закричал Мицкат. — Его давно уже моль сожрала — прямо на самом Хальштейне[96].
— Я тоже считаю, что они должны были разделаться с этой горсткой коммунистов другими методами, демократическими, — сказал Фейгеншпан.
— Идеологическими.
— А это им как раз и не удалось, — сказал Затемин.
Адлум завернул в бумагу остаток своего бутерброда.
— Может, это и верно, — сказал он. — Но почему ты никогда не посмотришь через свою критическую лупу на Восточную зону?
— Мы говорили не о ГДР, а о…
— А теперь поговорим о ней!
— Я никогда не отрицал, что в ГДР есть трудности роста.
— Ты называешь это трудностями роста?
— Сталинизм, — рявкнул Мицкат.
— Подожди, — сказал Адлум. — Хорошо, трудности роста. Но тогда ты должен признать их и за ФРГ.
— ГДР идет вперед, при этом вполне закономерны кризисы: это плодотворные кризисы, — наставительно произнес Затемин. — Западная же Германия идет назад, при этом возникают кризисы, которые ведут к агонии.
— Ты вроде раньше поумней был, — сказал Адлум.
— Балда с левыми завихрениями!
— Боюсь, что немцы вообще не способны на демократию, — сказал Клаусен, — но здесь они хоть могут учиться политике, как малые дети в школе, а там, за Эльбой, их обучают в концлагерях.
Внизу, в окне уборной в подвале, появилась голова Рулля. Он мрачно поглядел на Курафейского.
— Дело дрянь! — сказал он и исчез.
— Пошли своего старика к шефу, — предложил Лумда.
— Так он был у директора в прошлый приемный день! Только вышел он оттуда куда быстрей, чем вошел: три часа сидел под дверью в приемной, а через три минуты выперли.
— Почему?
