− Ты такая спокойная сейчас, Оля, отчего? – спросил меня Андрей совершенно не о том, о чем я ожидала.
Поразмыслив я ответила:
− Гюнтер знает, кто сдал команду. И поскольку тот человек – не фон Герцен и ценности как таковой не имеет, значит его можно убрать, когда он выведет нас на информатора. Я приблизилась к тому, о чем мечтала с дня того черного известия, поэтому эмоции сами как-то уравновешеннее стали. А может потому, что ты рядом, − проговорила я, прикусив нежно губу мужчины.
− Ты должна понимать, Оля, что убив того, кто виновен в гибели твоего мужа, ты спокойствия не обретешь. Это не приносит удовлетворения. Да и убить человека не так легко, как кажется, каким бы он негодяем не был, − проговорил Андрей, гладя меня по щеке.
− Я знаю. Точнее не знаю, а предполагаю, что так оно и есть, как ты говоришь. Но это настолько личное для меня, что я прям чувствую, что моя рука не дрогнет. И дело не только в Димке, я потеряла еще и малыша своего из-за всего этого. Я так долго не могла забеременеть и когда наконец это случилось, не смогла сберечь его из-за того, что испытала такое потрясение. Это такая боль, ты даже не представляешь себе. Он жил во мне, понимаешь, жил, мой малыш. И в одно мгновение я лишилась его. Если бы я была сильнее, я бы сберегла его. А я слабая! Я оказалась слабой и из-за этого потеряла его! Поэтому моя рука не дрогнет. Я сама хочу себе дать понять, что от меня тоже многое зависит, я хочу всю жизнь помнить о том, что такое наши слабые стороны, − разревевшись проговорила я.
Я никогда ни с кем об этом не говорила. Эта тема была запретной и такой больной для меня, что я упорно о ней молчала даже на терапии с психологами. Потерянный ребенок был моим маленьким миром, о котором не хотелось делиться ни с кем. И потеря этого маленького мира, о котором я грезила все то время, пока носила малыша, была для меня подобна концу света. Если со смертью Димки я кое-как смирилась, то вот с потерей малыша не могла. Но я настолько глубоко упрятала в себя эту боль, что мне казалось, скажи я хоть слово о ней, меня снова накроет той волной кипучей печали и безысходности, из которой я еле выбралась. Поэтому и не хотела произносить ни слова, касающегося такой опасной для моего сознания темы. Но сейчас, стоя подле Андрея, мне впервые за все это время захотелось сказать о том, что я чувствовала. Возможно потому, что знала, что и он, потерявший дорогого ему человека поймет меня, как никто другой. Возможно же, я поделилась с ним всем тем, что накипело у меня на душе потому, что мне было так спокойно рядом с ним. Я была словно снова та маленькая девочка, сидящая на коленках у папы и ощущающая то непоколебимое сильное мужское плечо, на которое всегда можно опереться и не бояться ничего – ни своих страхов, ни слабостей, ни опасностей. С Димкой все было иначе, тогда меня захватывала бурлящая лавина любви, страсти и эмоций. Жизнь не дала нам пройти разными ее дорогами, поэтому я не знала, как бы я чувствовала себя подле него в такой вопиющий момент, наполненный горем. С Андреем же было все по-другому. С ним было…спокойно и не страшно. Не страшно плакать, не страшно идти вперед, не зная, что там за поворотом жизненного пути, не страшно быть просто собой, со всеми теми переживаниями и горестями, наполнявшими меня.
Андрей обнял меня, сотрясаемую сдерживаемыми столько месяцев рыданиями по потерянному маленькому сокровищу и тихо сказал:
− Все пройдет, Оля. Мы это переживем.
Услышав слово «мы», я заревела еще пуще прежнего, поскольку поняла, насколько мне нужно было это «мы», насколько я хочу жить и знать, что это «мы» будет длиться долго и станет «я» только потом, когда мы станем стариками и кто-то из нас раньше покинет этот мир, а другой будет ждать того мгновения, когда спустя какое-то время это «я» снова превратится в «мы» там, в глубокой синеве безмолвного неба, наполненного душами тех, кто взирает на нас, живущих на земле.
− Чего-то я совсем расклеилась, − хлюпая носом проговорила я, вытирая слезы платком Андрея.
− Ты не расклеилась, ты выговорилась, − ответил мужчина с нежностью во взгляде.
− Ой, не смотри ты на меня так, иначе я опять реветь буду, − уже смеясь сказала я и прижалась к сильной мужской груди. – Ладно, пойдем. Работать надо, а то мы так с нашими эмоциями совсем расслабимся здесь, − проговорила я и взяв Андрея под руку мы с ним двинулись по направлению к тому месту, где ждал нас Туз.
В этот раз около фонтана Туз встретил нас в образе художника, который рисовал Нинку. Подойдя и заглянув на мольберт, я присвистнула, увидев, что на меня с полотна взирает надменным взглядом своих больших, словно блюдца, глаз Нинка:
− Да ты художник, Игорь! Твой сын в тебя значит пошел!
− Что, красиво? – недоверчиво спросила меня Нина.
− А то! Как фотография, − ответила я.
Девушка надменно посмотрела на Туза и нахмурила брови.
− Она думала, что я ее в виде какой-нибудь козы нарисую, − смеясь ответил Туз, прищурив глаза.
− У вас что, опять война что ли? – удивленно спросила я.
− У меня – нет, у нее – да, − ответил мужчина, едва сдерживая смех.
