Поляки – лучшая кавалерия в аду. Но без лошадей на что они похожи? Через Вильно пешком прошло то, что некогда именовалось Великой армией. Солдаты брели по улицам, одетые в священнические ризы, с нахлобученными на голову дамскими шляпками, в волочащихся по земле мехах. Переставляли босые, обмотанные дерюгой ноги и ничуть не стеснялись своего безобразия.
Там, где были сильны польские настроения, на эти ошметки войск взирали с горчайшей скорбью. Графиня Анна Потоцкая почти все время пребывала в Наталине – прекрасном имении, которое оказалось в ее руках после замужества, или в доме свекра в Варшаве, лишь вынужденно являясь на приемы французского посольства и то, облекшись в траур.
Ей говорили, что это неудобно, не подходит летам и смущает союзников.
– Хозяев, – с легкой грустью отвечала она.
Сердце поляка на шелковой ленточке привязано к Галлии. Но одна поездка туда убеждает: обожание лишь дозволено. Анна не раз слышала про путешествие пани Валевской. Дома ее чествовали едва ли не как «факсимиле императрицы» – тень, почти супругу Бонапарта. Красавица того же ожидала в Париже. Но оказалась затерта в самом хвосте процессии придворных дам. Ее не допустили на глаза Жозефины. А при Марии-Луизе, пожалуй, остановили бы на заставе.
Дома говорили, что поездка «научила графиню держаться со скромным тактом». Справедливо для любой польки, вернувшейся из Мекки своего сердца. Анна страдала молча. Она разъехалась с мужем, который холодно смотрел на рождение Морица.
Наталин, один богоданный Наталин был ее утешением. Здесь делал первые шаги любимый сын. Никогда губы графини не произносили имени ребенка иначе, чем «Морис». Ни за что внук Талейрана не должен был усомниться в высоком покровительстве.
В эти дни в сердце Анны пришла новая любовь.
Спешно спасаясь от русских орд, в Варшаву прибыл Юзеф. И маленькая принцесса, бросив обожаемое поместье – парки, аллеи, островки, беседки – поспешила в столицу. Лишь бы увидеть князя своими глазами, поддержать, выказать сочувствие.
О, Юзеф, Юзеф! Бесстрашный и безупречный. Истинный король, не носивший короны. Истинный друг, сознававший всю гибельность своей дружбы к Бонапарту. Такое же факсимиле монарха, как Валевская была факсимиле жены.
Графиня бросилась в Краковское предместье, во дворец Понятовских. Она хотела видеть его, и только из этих честных уст услышать страшную правду.
Ее пустили легко. Вход женщин к герою был неограничен, и Яна с досадой поняла, что не первая. Но на правах близкой родственницы, чье высокое положение не подвергается колебаниям ни при каком режиме, она могла бы оттеснить всех. Кажется, Юзеф тоже так считал, потому что немедля выслал гостей и принял графиню один, полулежа на диване, что вполне извиняла его забинтованная до бедра нога. Он вывихнул ее, сходя с коня, и всю дорогу проделал лежа. Страдающий рыцарь. Может ли быть что-то желаннее?
Князь смутился и принес гостье тысячу извинений. Его белая рубашка с накинутой сверху уланской курткой как нельзя более шла к изможденному лицу и темным отросшим волосам. Он осунулся, отчего казался моложе.
– Помните, как мы с вами танцевали в Париже? – спросил Юзеф с ласковой улыбкой. – Теперь уж мне не отплясывать. Буду надеяться по крайней мере, что смогу ходить и ездить верхом.
Яна попыталась сказать, что ходить с ним и ездить верхом хочет куда больше, чем танцевать. Но Юзеф поднял палец и прижал к губам графини. Он все знал.
– На Масленице у вас будут австрийские офицеры. Правда, не такие любезные, как французы. Но тоже сносные танцоры.
– Вы еще можете шутить? – возмутилась Яна. – Говорите же, говорите, как есть. Мы погибли?
Лицо Юзефа изобразило страдание.
– Не так скоро, мадам. Куда медленнее, чем хотелось бы нетерпеливым душам, вроде нас с вами. Пьеса подошла к концу. Но пятый акт может тянуться год или два.
Маленькая принцесса ахнула. Ей легче было умереть сразу.
– Расскажите, что творилось здесь? Наши письма не доходили?
Он не знал. Это было чудовищно, но он не знал!
До Смоленска все шло блестяще. Через город сновали курьеры с бюллетенями для парижской «Монитор», они сообщали только о победах. Ничего о потерях и дезертирстве, но много-много о чудесах храбрости, которые поляки совершали, как всегда!
После взятия Смоленска армия подошла к границе старой Польши – к тем землям, которые следовало вернуть, чтобы служить могущественной опорой цивилизации, последним барьером хищному хаосу, напиравшему с Востока.
Известия для «Монитор» уверяли, что неприятель спасается бегством. Но сердце у графини почему-то постанывало. Там, далеко, был де Флао. Там же, но еще ближе к пеклу, – Юзеф. Почему она думала о нем? Может быть, потому что с ним соединялись мысли о Польше? А может быть, потому что он сам и был Польша – гордая, израненная, свято уверенная в победе.
