– Вспоминайте обо мне как о друге и чуточку как о любовнике. Большего я не заслуживаю. – Понятовский поднял на руки младшего сына графини. – Ну, Мориц, надеюсь, в один прекрасный день мама нашьет тебе на грудь кокарду с белым орлом и расскажет о дяде Юзефе.
Малыш мотал головой, вовсе не понимая, отчего все плачут в такой ясный январский денек, когда небо ярко-голубое и снег скрипит под полозьями щегольских санок. Хорошо бы ехать кататься!
Через неделю русские заняли город.
Лейпциг всегда производил сильное впечатление на путешественников. Даже если они ехали на пушках. Пряничные домики за золотисто-белой стеной. Ратуша, собор, часовая башня под бирюзовой луковицей из старой меди. Шпили, шпили, шпили.
Бенкендорф насчитал не меньше десятка точек, откуда французы, если, конечно, вкатят туда орудия, смогут вести прицельный огонь по улицам, куда – опять же если – ворвутся союзные армии.
Впервые в жизни ему не хотелось участвовать в побоище. То ли юность отсвистела в заднице. То ли не ждал добра. Словом, устал. А война все не кончалась. Уже и целой Европой навалились на корсиканца, а тот трепыхался, устраивал союзникам показательные выучки и тянул из Франции последние резервы, 17-летних призывников, которые и пику-то поднимали не с первого раза.
К октябрю стало ясно: если не додавить чудовище сейчас, три союзных государя разбегутся. Александр не мог вечно уступать и улыбаться, ведь за ним стояла реальная сила. Иосиф, тесть Наполеона, – пропускать русских по красной ковровой дорожке к первенству в Европе. Вильгельму терять было нечего: Пруссия только что воскресла и жаждала реванша, но диктат России оскорблял ее национальные чувства… Общая победа сгладила бы разногласия.
Целый день расставляли войска. Цветные квадраты полков. Линии на флангах. Выкатывали артиллерию. Дальние дымы не означали пока ничего нового – пристреливаются.
Шурке надоело любоваться желтизной лип, багрянцем кленов, темной хвоей елок на левом фланге. Природа хороша в меру. Сегодня она будет мешать. Вот идет эскадрон через ельник, а там стрелки… Ну, скорее уже, скорее! Пора начинать!
У него была бригада в составе кавалерийского корпуса. Наконец-то регулярные войска, которым, если скажешь: влево – не будут переспрашивать, твердо зная, за какой повод тянуть. Крыло Винценгероде упиралось в лес. Сейчас его люди отдыхали, даже если и выдвинулись на позиции. А вчера, 14-го, у местечка Либервольховец накрепко сошлись с кавалерией неприятеля. Там Шурка и оставил бедную Жозефину. Французский кирасир так рубанул кобылу по шее саблей, что и добивать не пришлось. Бенкендорф все-таки достал гада из седельного штуцера. А лошадь оплакал, как Александр Македонский Буцефала, и на ее воображаемой могиле возвел город из костей.
Началось лихо. 16-го туман еще не опал, и утренний холод лез за ворот, когда фельдмаршал Шварценберг двинул колонну русских Барклая прямо на батарею противника. Ай да, молодец! Не своих не жалко! Бенкендорф видел это с левого фланга и изнывал в резерве. Мимо его людей, по свободному месту прошли австрийцы – картинка, как на карте, только стрелку пририсовать! Но их весьма быстро откинули назад меткой стрельбой из укрытия. Наши, неся неоправданные потери, тоже отступили от сотни пушек, бивших в лоб.
– Мир еще вертится вокруг меня! – весело заметил Бонапарт. – Кавалерию Мюрата вперед.
12 тысяч кирасир и драгун. Жуткое, величественное зрелище. Набрав таранную скорость, они снесли остатки полков Барклая и прорвали центр союзников. Все ближе и ближе к злополучному холму Мейсдорф, где три государя наблюдали за битвой. Александр хранил ледяное спокойствие, он свое отбегал. Чего нельзя сказать об Иосифе, поминутно кидавшемся к спуску с холма. Другое дело брат Вильгельм. После пережитого позора он преисполнился стоического фатализма и смотрел на ядра, как на лишнее доказательство собственного ничтожества. Убьют – ладно. Выживет – поглядит.
В какой-то момент Наполеону показалось, что холм накрыт артиллерийским огнем. Смерть врагов означала победу. Больше того – конец войны. Он послал вестового с приказом звонить во все колокола Лейпцига. Сказать нельзя, как это ободрило французов. Но наших только разозлило. Погиб император? Да Бог с ним, с императором!
Шуркина бригада поддержала лейб-казаков Платова. Пошли вперед гренадеры Раевского. Прусская гвардия, видимо, тоже не слишком огорченная потерей короля. Французские кирасиры уже выдохлись, и тут удар батареи с фланга добил их. Преследовать бегущих раскачались и австрийцы.
Солнце давно перевалило за полдень. Потом начало клониться к холмам. И тут с севера подоспел фельдмаршал Блюхер с 50 тысячами пруссаков, которые с ходу вступили в дело.
– Сынки! – прогремел в спину всадникам Папаша Вперед[54]. – Кто уцелеет до вечера, тот дрался, как свинья! Я лично расстреляю его!
