– У вас нет шансов! – упрямо повторил Жубер. – И, видит Бог, когда мне прикажут стрелять, я расплачусь за Терезу и детишек!
– Мне жаль! – генерал-майор махнул рукой, показывая, что переговоры окончены.
– Мне тоже. – Артиллерист собирался отходить от ворот.
– Предатель! – Василисы здесь только не хватало. – Обольститель! Поганец!
Жубер застыл как вкопанный, видимо, не ожидая узреть на стенах Бреды грозную повелительницу огня.
– Мари с вами? – только и мог спросить он.
– Где ей еще быть? – отозвался за не разумевшую по-французски Василису Бенкендорф. – Вы притащили детей в чужую страну и побросали их там!
Было заметно, что встреча поразила капитана. Он не знал, что сказать, и побрел к своим, бормоча под нос возражения. Вскоре опять заговорили пушки, но как-то неуверенно, словно им передалось душевное состояние Жубера.
А вот орудия Бреды наконец были готовы ответить. И, переждав канонаду, они плюнули огнем, да так метко, что переднюю линию Молодой гвардии смело.
На стенах возникло оживление. Все кричали, целовались, поздравляли друг друга. Штафирки – что возьмешь?
– Спокойнее! Сосредоточеннее!
Кто слушал и понимал этих «настоящих военных»? Особенно англичан, которые никак не хотят поторопиться с десантом.
Василиса носилась от пушки к пушке, наводя на новые цели. В конце концов она подоткнула подол, как если бы мыла полы в избе. И ее ноги-колонны подавили воображение защитников.
– Рубенс. Союз Земли и Воды, – констатировал Лев Нарышкин.
– Им нравится, – пожал плечами Серж. – Ну, может баба хоть где побыть богиней.
К Василисе посватались. Прямо на стене. Два булочника, содержатель постоялого двора, мер и Петр Ван Ос, видимо, решивший, что подобная модель сделает его кумиром соотечественников. Бенкендорф даже прикинул: если казачий авангард скинется по серебряному рублю, приданое девке будет обеспечено. Но Василиса предпочла унести в сердце глубокую рану – страсть к врагу – романтическое, всем понятное чувство.
Француз и Женщина.
Впрочем, пока было не до этого. Подлец Жубер тоже стрелял весьма метко и уже проделал дырку в колокольне местной ратуши. Аккуратно под часами.
– Как вы смотрите на вылазку? – осведомился у Бенкендорфа майор Коломб. – Ваши ребята не застоялись?
– А ваши?
Единственное, что могло подавить батарею осаждавших, – удачный фланговый маневр.
– Против нас конные егеря.
– Пренебрежимо, – Шурка пожевал губами. – Я изображу атаку на них, а вы отделитесь и через овраг к пушкам. Умоляю, пощадите для меня Жубера.
– Для вас или для вашей Афины Паллады? – рассмеялся Коломб.
– Мы обязаны головами ее искусству.
– Амур, – продолжал глумиться гусар. – Будет вам капитан.
Обмениваясь шуточками, они спустились к воротам и приказали трубить сбор.
В прорыв пошли казаки, горстка оставшихся у Бенкендорфа павлоградских гусар и прусские кавалеристы. Пехоту изображали национальные гвардейцы. Последних очень не хотелось брать, но они горели желанием сражаться.
– Вы нас совсем не цените, – взмолился Ван Ос. – Должны же мы сами пролить кровь за освобождение своей родины.
Бенкендорф покивал.
На деле все вышло, как на деле. Люди побежали не туда. Крика было больше, чем толка. Молодые голландцы с готовностью бросались на пушки. Пытались принять кавалеристов Коломба за неприятеля. Наконец, французы отказались от второй попытки штурма, и отряд откатился обратно в ворота.
– Я потрясен храбростью ваших людей. И удручен их тупостью, – честно сказал Бенкендорф Ван Осу. – Утро вечера мудренее. Возьмите тех гвардейцев, которые не участвовали в вылазке и ночью патрулируйте город. Французы постараются его зажечь артиллерийским огнем.
– Теперь они будут стрелять не так метко, – к ним подъехал Коломб. Он сдержал слово. За его спиной, лицом к хвосту лошади, сидел Жубер со связанными руками и оторванным от кивера помпоном, которым пруссаки заткнули ему в рот.
– Василиса! – гаркнул генерал.
Девка поспешила к ним.
– Мадемуазель, у меня для вас подарок, – Коломб галантно скинул вражеского капитана к ее ногам. – Судите его, но подарите жизнь. Все мы подчас совершаем ошибки.
Он бы еще распинался, но наводчица не понимала по-немецки.
– Поедемте, друг мой, – Бенкендорф сделал майору знак. – Они сами разберутся.
На полдороге пруссак обернулся и видел, как Василиса за веревки подняла Жубера с земли и, как сноп, взвалила себе на плечо.
– Меня все больше тянет посетить Россию после войны, – сообщил майор.
– Вы обольщаетесь. Таких, как Василиса, одна на тысячу.
– Но вы свою тысячу еще не перебрали?
«И не стал бы». Впервые в жизни при виде чужой любви – нелепой, но бесхитростной, от чистого сердца – Бенкендорфу сделалось завидно. Ведь не убьет же Василиса Жубера. Покричат и поцелуются. Опять же Мари.
Так и вышло. Уже после взятия Парижа, бывший артиллерийский капитан освободился из второго плена вместе с «женой и дочерью». Увез обеих в Тулузу. Туда к ним перебрался и Шлема. Он написал бывшему командиру: мол, живем хорошо, Василиса родила двойню, у меня постоялый двор…
Вот так жизнь вокруг Бенкендорфа устраивалась своим чередом. Только он оставался, как перст. И от этого хотелось удавиться.
