– А давно это началось? – осторожно спросил тот. – Со смерти императора Павла Петровича?
Бенкендорф покачал головой.
– Лет с тринадцати меня ничто другое уже не занимало. Как родители переехали в Байрот. Это в Баварии. И вот дома постоянные разговоры: как их обидели, за что, сколь августейшие особы неблагодарны. Сил не было слушать. Я старший, все понимал. И такая тоска. Томление. Черная грусть. Хоть головой в воду. Не могу даже звука голосов выносить. Зажму подушкой уши, а за стеной бу-бу-бу, бу-бу-бу.
Александр Христофорович сам от себя не ожидал подобной откровенности. Даже жене никогда не рассказывал. Не хотел вспоминать.
Между тем старик, кажется, хорошо понимал, о чем идет речь.
– И вот когда я только начал… отпустило. Мне вдруг стало все равно, что они говорят. Вот их жизнь. Вот моя. Розно.
– И вы больше не думали, как плохо вашим родителям? – уточнил священник.
– Я не считал, что им так уж плохо, – с ожесточением откликнулся генерал. – Сами себя изводили. И детей заставляли соучаствовать. Внутренне. Без защиты. – Он до сих пор сердился.
– Родителей надо простить, – обронил отец Зосима. – Кабы не родители, мы бы все были безгрешны? А?
Генерал обрадовался этому смешку. Действительно, всем бедам пуповина здесь. Искалечили, теперь майся.
– Прости, – строго повторил отец Зосима. – Пожалей.
Александр Христофорович кивнул: давно простил, но сейчас почему-то вспомнилось. Он продолжал рассказ о своих удивительных похождениях. Священник смотрел на него, прищурившись, не перебивал. И вдруг сказал:
– А ведь вы любили до семьи один раз.
Бенкендорф осекся. Верно. Так любил, что попроси Жоржина умереть, он бы в ту же минуту сдох у ее кровати.
– А жену как любите?
«Умереть в один день».
– И пока жили вдали от Петербурга, в гарнизоне, никого не хотелось?
Генерал покачал головой. Всем был доволен.
– А много, простите, опять было помыслов об августейшей фамилии? – еще более осторожно осведомился священник. – Я не смею требовать ответа…
«Да, много. И заговор. И семеновцы. И дисциплина. Опять тоска. Минутами страх. Как в детстве. Только теперь уже у него, не у отца с матерью. Ведь их убьют, убьют… А государь творит вещи непонятные. И офицеры в полках порой правы. Да если бы не присяга, он бы сам осмелился спросить…»
– Вот видите, – заключил отец Зосима. – Вы с детства нашли, куда бежать. Где прятаться. Уж простите, под юбками. Один грех на другой меняете. Тоску на рассеяние.
– И что делать-то? – генерал развел руками. – Я домой хочу.
Это было сказано так просто, что собеседник рассмеялся.
– Вылезать будем. Останетесь на службу. Если ноги не отвалятся. Причаститесь с моими лапотниками. Примите за смирение. И не думайте, будто все тут же чудом образуется.
Александр Христофорович и в мыслях не держал.
Службу простоял тяжело. Переминался с ноги на ногу. Зевал. А минутами ему не хватало воздуха. Но, призвав на помощь образ вдовствующей императрицы, способной к четырехчасовому бдению, дотерпел до конца. Уже во время причастия чуть не подавился сухим кусочком просфоры, размоченным в вине. Как легко было в молодости, когда завтра умирать и полковой батюшка кладет тебе в рот серебряную ложку, вне зависимости от мирских различий.
– Она меня простит?
«И не раз», – про себя вздохнул отец Зосима.
В субботу под окнами дома на Морской застучали колеса двуколки. Не успел управитель доложить – а Елизавета Андреевна без мужа не принимала – как в комнату вступила высоченная… высочайшая гостья.
Госпожа Бенкендорф только охнула и с шумом плотного камердукового платья опустилась к ногам вдовствующей императрицы. Мария Федоровна обозрела окрест быстрым цепким взглядом, не упустила ни пыли, ни беспорядка, неодобрительно покачала головой и с укором уставилась на мадам Вальмон. Плачете, значит?
– Я не думала, что женщина с таким опытом и с такой житейской стойкостью позволит себе впасть в отчаяние, – строго произнесла царица-мать, скидывая с плеч клетчатый, по английской моде, плащ и бросая его рядом с шалью Елизаветы Андреевны на диван. – И почему, собственно? Потому что скаредной старухе вздумалось язвить ваше сердце?
В душе она ликовала: любит! Любит! Ее шалопая! Где бы он еще нашел такую?
– Вы думаете…
– …что бабушка ваших старших дочерей – жадная дрянь, – заявила августейшая гостья, грузно опускаясь в кресло. – Не простила вашему мужу полторы тысячи душ и московский дом. Сразу стал и плох, и развратен.
Елизавета Андреевна вспыхнула:
– Разве это неправда?
Вдовствующая императрица смерила ее долгим оценивающим взглядом. Строптивая девка! Настырная, гордая. Только себя и видит.
– А хоть бы и правда, – с вызовом бросила она. – Ты не городи обиду-то выше мужа. Твой долг – прощать.
Госпожа Бенкендорф задохнулась от негодования.
– А он? У него есть долг?
– Долг мужчины перед государем. – Мария Федоровна протянула молодой женщине руки, и та подалась вперед, трясясь всем телом. «Бедная девочка!» Царица не могла успокоить своих дочерей, выданных далеко за границу. Так хоть эту дуреху приголубить.
