Бенкендорф испытал мгновенное прозрение, пригвоздившее его к месту. До сей минуты казалось: пом
Тот смотрел на собеседника исподлобья, настороженно и слегка удивленно. Словно говорил: эк тебя!
В этот миг к ним приблизился государь. Он едва не утирал слезы умиления. Но его лицо уже на ходу менялось от радостного и светлого к строгому и взыскательному.
– Видели, как ровно гренадеры держат строй? – с упреком спросил Александр Павлович.
Раньше Бенкендорф много раз слушал досужие разговоры младших офицеров: де, в польских частях платят больше. После каждого смотра рядовым по серебряному рублю, нашим по медному. Награждение для инвалидов, хотя искалечены они, конечно, не при защите России. Государь хочет уехать в Польшу со всей семьей и жить там конституционным монархом, а нас оставить внутренним неурядицам.
Прежде такие мысли казались начальнику штаба бредовыми. Теперь он им почти верил. Ангел имел все дарования править просвещенным народом, умеющим ценить дары свободы, а правил…
– Видели вы, что в построении колонн, где двигаются ряд за рядом, люди во всех шеренгах так верно держат плечи и равняются взаимно на передовых, что следы на земле обозначены безупречными чертами – совершенно прямыми и параллельными. Что доказывает отсутствие волнения, недружного отрывания пяток и толкотни локтями.
Оба генерала слушали императора с почтительным видом. Хотя им казалось, что их отчитывают.
– И приметьте, что четвертый линейный полк составлен из штрафников. Их ссылают из разных частей на исправление. Как они дисциплинированы! Какое являют единство и послушание! Если бы вы продемонстрировали это в Семеновском… – государь махнул рукой и пошел прочь.
– Их называют «чвартаками», – сообщил Паскевич. – Самые отпетые. Только литовцы и пшеки. Русских нет. Вообрази, как они будут нас рвать. Зубами, если позволят.
Александр Христофорович знаком подозвал одного из «чвартаков». Тот нехотя покинул строй и почти вразвалку приблизился к генералам: не свои, чего церемониться? Он только не сплевывал под ноги и всем видом демонстрировал: отвяжитесь.
– Дай-ка сюда ранец. – Начальник штаба не прибавил: «брат».
Чвартак скинул с плеча кожаную сумку. Он бросил бы ее на землю, так невыносима была сама мысль протянуть руку к «москалям».
Александр Христофорович, не почтя за труд, поднял, расстегнул ранец и, перевернув, вытряхнул его содержимое на землю. Под ноги посыпались солома, какие-то тряпки и, наконец, деревянные лубки, распиравшие бока.
– Ровно идут? – с издевкой переспросил генерал.
При таком содержимом нетрудно ровнять плечи. Что у солдата в ранце? Запасные сапоги, смена белья, зимние панталоны, ложка, кружка, миска. Запас еды – сухари, мука, крупы. Кусок сахара-лизунца величиной с кулак. Иногда что-нибудь трофейное.
Александр Христофорович с кривой улыбкой наступил на невесомый лубок. Дерево хрустнуло.
– Пока они будут носить такие ранцы, наши косолапые имеют фору.
Еще одно происшествие задержало отъезд госпожи Бенкендорф из Петербурга. А может, наоборот, подтолкнуло?
Ли-ли Чернышевой приспело рожать. И если бы не семейные беды, не жалость к себе самой, Елизавета Андреевна давно была бы рядом. Но так до нее дошли только слухи: дело плохо, третий день без движения. Соборовали. Муж примчался из западных губерний. Родные в ужасе.
Переборов отвращение от света, нежелание видеть людей, одеваться, тащиться в карете, говорить пустые, никому не нужные вещи, госпожа Бенкендорф отправилась на Миллионную улицу.
Дом был тих, несмотря на множество народа. Слуги. Лекари. Священник. Александр Иванович ходил из угла в угол, как всеми брошенный ребенок. У него было такое выражение лица… Елизавета Андреевна затруднилась бы сказать словами. Смотреть больно.
– Почему вы не приезжали? – спросил он. И тут же, не дождавшись ответа, вцепился себе в волосы. Оказывается, эти смоляные кудри могли быть непричесанны. Немыты.
Госпожа Бенкендорф прошла к больной. Та уже перестала бороться. Схваток не было с утра. Ребенок не шевелился.
Свет проникал в комнату нещедро. Шторы были опущены. Вокруг кровати какие-то тазы, брошенные тряпки.
– Ну-ка приберитесь здесь, – шепотом скомандовала гостья.
Горничные засуетились. Все надо говорить! Нет бы сами! Хозяевам не до них. Им не до хозяев.
Ли-ли лежала под легким одеялом, но даже его сбивала ногами – душно. Жар все поднимался. Волосы и рубашка были мокры. Минутами она впадала в беспамятство. Казалось, в сон. Но тут же открывала глаза.
– Саша, где Саша? – ее потрескавшиеся губы выговаривали имя мужа с силой и нежностью.
– Александр! – Елизавета Андреевна не ожидала от себя такой распорядительности в чужом дому.
Он прибежал. Схватил жену не то что за руку, а как-то всю, в охапку.
– Нужно кесарево.
– Доктор сказал: не выживет. Она не выживет. Ребенок… – Чернышев знал, что ребенка уже нет. – Родные против. Надо было сразу. А они против. Так родит. А она… маленькая.
