Опыт был неудачен, но генерал решил не отступать. Если надо, съездить к бабке-ворожее, или еще чего… Хорошо, Потапыч сокрушался бедой барина и всеми силами желал возвращения «порядочного дома».
– Барыня была, – повторял он временной прислуге из Витебска. – Матерая. Век ищи… Своими руками удавил бы стерву, которая ей в уши надула! Ну, гульнул мужик. Ну, прибила бы, чем под руку подвернулось. Морду бы расцарапала. Нет. Закусила удила. Теперь всем плохо.
Кто-то из витебских и присоветовал унтеру отца Зосиму, обитавшего верстах в трех от Бешенковичей. Большо-ой молитвенник. Всякую дрянь с людей снимает.
Потапыч подступился не сразу. Не прямо. Оговорками. Обмолвками. Когда накрывал на стол. Или провожал барина на службу. Так, среди прочего. Вот, де, люди бают. Впрочем, дикий народ! Хуже чем у нас. Совсем их хозяева-поляки да евреи-шинкари заездили. Уж и не знают, куда податься. На их счастье, батюшка ученый. Бывший полковой. После контузии.
Бенкендорф вообще бы не обратил внимания, если бы в Бешенковичах не случился смотр. Жизнь полна намеков. 17 сентября государь прибыл в Витебскую губернию и сам лично отправился ревизовать гвардию. Подействовала опала? Соскучились по царской милости?
Все, как побитые собаки, кинулись лизать хозяйскую руку. И Шурка среди них.
Смотр был великолепен. Его Величество демонстрировал благоволение, и каждый от рядового до генерала чувствовал: прощен. Но еще заранее штабные знали: император едет именно за тем, чтобы явить милость, помириться с гвардией. А потому промахи не будут замечены, зато знаки отменной ревности найдут отклик в августейшем сердце.
Таким знаком и стал пир на весь мир. Для него заранее заказывали вина из Риги, рыбу из Астрахани, лифляндские колбасы и щедрой рукой закупали фрукты из питерских оранжерей. Столы на тысячу офицеров разместили амфитеатром. Так, чтобы государь, находясь в центре, был отовсюду виден и слышен.
За пределами деревянной храмины пировала остальная гвардия, на траве вокруг белых скатертей. Едва успели сесть, раздались хлопки пробок, и Александр Павлович первым провозгласил тост в честь гвардии. Его приняли с ликованием. Приветственные клики не прерывались во весь обед. Натянутости не было. Генералы говорили шумно и радостно. Вместе с ревом солдат все сливалось в торжественный и грозный шум.
Гром салюта из ста орудий. Крики «ура», вылетавшие из сорока тысяч глоток. Дрожь земли. «Сцена величественная для нас и устрашающая для врагов», – вечером записал в дневнике Александр Христофорович. Сразу после праздника он уехал к себе. Пил мало, ел еще меньше. Все какую-то траву. Остального желудок не принимал. Дома пробовал заснуть. Впустую. Тут и вспомнил бубнеж Потапыча. Чего терять?
Деревенька, где обитал отец Зосима, напоминала все здешние – голь перекатная. Песок да болото. Церковка бедная-пребедная. При ней домик-клетушка, поленница дров выше крыши. Обедня давно кончилась. Вечерня не начиналось.
Отец Зосима – маленький, сухой, под стать своей халупе – был в огороде на репище, полол грядки и на гостя воззрился с крайним недоверием. Ему вообразилось, что движущиеся по губернии войска непременно заденут и его нищую обитель.
– Тут ничего нет, – угрюмо бросил он. – Только грехи человеческие.
– Зато последних сто верст до небес и все лесом, – рассмеялся генерал-майор. – Я по личному делу.
Священник расслабился. Положил тяпку. Стал руками отряхивать от земли уже выбранную репу.
– Вы были полковым батюшкой?
Старик склонил голову к плечу.
– Московский драгунский. Жена померла. Принял постриг. Чем могу служить?
– Мне бы… – Бенкендорф смешался. Он и не представлял, как трудно будет выговорить. – Раз вы были полковым, то таких, как я, причащали. Так мне бы…
Отец Зосима с интересом смотрел на гостя.
– Но вы лютеранин?
Александр Христофорович кивнул.
– А разве у вас не причащают?
– Не помогает.
– Против чего? – интерес старика возрос.
Бенкендорф сжался. Как сказать-то?
– Б-блудные п-помыслы. – Он с трудом вспомнил, как это называется у русских.
– И давно?
– В-всегда. – Шурка ненавидел себя за то, что начал заикаться от напряжения.
Священник отер руки о фартук.
– Я сейчас вас исповедую, а причащаться надо на пустой желудок.
– Я уже неделю куска в рот взять не могу, – сознался генерал. – Выворачивает.
– Худо, – батюшка пришел в крайнее сокрушение.
«Слов нет, как худо!»
– Сегодня был праздник. Большой. Общегвардейский. Государь приехал. Пили за здоровье. Так меня в дугу согнуло.
Отец Зосима взял гостя за руку и повел к завалинке у своей избушки.
– Я пока разрешительные молитвы прочту. А вы подумаете, с чего начать. Ведь не с приезда же Его Величества.
Он сказал это так буднично, словно государь каждый день заглядывал в их глушь! Но Бенкендорф разом успокоился. Что для него было явление императора? Кесарю кесарево.
Шурка с минуту помолчал, а потом начал излагать. И чем больше отец Зосима слушал, тем выше у него поднимались брови. Тут блуда не на полк – на дивизию. А ведь генерал старался избавить священника от неуместных подробностей. Только факты. Когда, с кем, сколько.
