Но… Только военные. Офицеры. Много солдат. Дружный, нестройный говор, в который вплетались фразы и целые диалоги по-итальянски, немецки, даже испански. Русских не было. Впервые за четыре года она выступала в зале, где даже истопники и билетеры не говорили на варварском наречии.
В сём крылся особенный ужас, вместе с восторгом подтапливавший душу. Это был их город. Хуже – пуповина городов, которую перерезал саблей император французов, как перерезал до того живую жилу австрийцам, пруссакам, голландцам и доброй дюжине неприметных народов у ворот их столиц.
Теперь русские. У Жоржины не было оснований жалеть их. За последние две недели в городе, охваченном паникой, она натерпелась страха и озлобилась. Ей не удалось выбраться из Москвы вслед за отступающей армией, чтобы потом повернуть экипаж через Тверь на Петербург.
Накануне сдачи часть труппы благоразумно заявила, что чернь наглеет, бьет окна в домах чужаков и пора бы убираться восвояси. Была уже и пара-тройка расправ с «шампиньонами»[33]. Побитые, оборванные товарищи прибегали прятаться в дом режиссера Армана Дюмера, по прозвищу Сент-Арман, где их принимали с неизменными уговорами не тревожиться, де, власти обещали защиту.
Обещали! Где были эти власти, когда толпа на Тверской обступила карету примы и какие-то горластые подмастерья – откуда их только выпустили? – упершись ладонями в стенки из тисненой кожи, начали раскачивать с криками: «Бонапартова сука!»
В ту секунду Жоржина как никогда ясно осознала: выйдет – убьют. И к этим людям, к этим зверям увез ее четыре года назад любезный флигель-адъютант, обещавший золотые горы! Его она ненавидела больше всех! Не царя. Не Наполеона. А этого хлыща, казавшегося влюбленным, говорившего на четырех языках, дышавшего пылью театральных подмостков. По его привычкам она судила о русских. Сверяла свое будущее в чужой стране. И ощущала уверенность: здесь знают толк в мастерстве.
Их актрисы – медведицы в газовых юбках, танцующие на бревне. Катерина Семенова! Критики даже придумали им сценическую дуэль! Никакой дуэли. Просто Семенова по-русски переигрывала роли, которые Жорж исполняла на языке Корнеля и Расина. Словно донашивала за соперницей платья.
– Не хочу! Ни дня не хочу оставаться! – в истерике кричала прима, вернувшись домой.
Дюпор[34] утешал ее. Он никогда не был особенно храбр, но этого от него и не требовалось. Гуттаперчевые ноги – вот все, чего желала публика. В три прыжка сцену Большого театра! Теперь нижние конечности звали звезду балета в путь. Скорей, скорей! Прочь от Великой армии и московской черни! И та, и другая могут оказаться одинаково опасны в первые дни неразберихи после взятия города.
– Но это же французы! – хныкала маленькая мадемуазель Фюзиль – тоненькая блондинка, привыкшая срывать бумажные цветы в дивертисментах. – Император брал и другие города. Вену. Берлин. Нигде не было ничего страшного. Останемся?
– Здесь не Вена и не Берлин, милочка, – сухо возразила ей Аврора Бюрсе. Высокая, прямая, черноволосая, она сама писала и ставила на русской сцене свои пьесы, имея оглушительный успех, и им одним уже прикованная к театру на Арбате. Кто же покинет место, где может показать себя во всем блеске?
Нет, Аврора последняя уйдет из Москвы.
Жорж разозлилась. Похоже, ей одной пора в путь? Эта Бюрсе будет только рада, если соперница исчезнет!
– Мы вовсе не удерживаем тех, кто собрался, – с натянутой любезностью проговорила Аврора. – Мы с братом, – она бросила цепкий взгляд на Сент-Армана, – поймем всякого: и тех, кто останется, и тех, кто уедет.
Кому нужно ее понимание! Жоржина чуть не вспылила. Уехать! Но как? Когда? На какие деньги?
Из раздумий ее вывел муж. Как редко она его так называла!
– Немедленно. Уверен, что большая часть труппы составит нам компанию.
Уже не взять карет по разумной цене…
– Возьмем по неразумной. – В кои-то веки Дюпор вел себя решительно, точно знал, что делал. Спасал свою шкуру. И свои деньги. Куда большие, чем можно потратить на ямщиков. – У меня нет никакого желания оставлять в Москве все, что я заработал. И заработал честно. Своими ногами.
Да, кивнула головой Жорж. Их труд – труд. Хотя мало кто это признает. Тот негодяй-адъютант был в числе единиц, соглашавшихся видеть ежедневную тяжелую работу. Ах, опять мысли возвращались к нему! Где он? Почему не спасает даму сердца? Она в беде!
– Как хотите, господа, – произнесла Жорж вслух, – но наша семья уезжает и приглашает желающих присоединиться.
Ответом ей было молчание. Но не то, которое отказ. А задумчивое, размышляющее, склоняющееся в пользу доводов. Потом актрисы Фюзиль, Ламираль и мадам Домерг поднялись со своих мест.
– Пожалуй, мы примем предложение, – сказала старшая из них. – У нас дети.
– Я снова беременна, – пробасила мадам Вертель, вечно забывавшая, от кого кто из ее «близнецов».
– Не будем рисковать, – заключил Дюпор. – Я беру на себя кареты. А вы постарайтесь навязать поменьше узлов. Вспомним старые времена.
– Мы станем бродячей труппой! – захлопала в ладоши Фюзиль. – Заведем балаганчик на колесах!
Ее восторга никто не разделил.
