Клячи вытащили экипаж на поле и встали, привлеченные тугими колосьями, которые никто не мешал жевать.
Жоржина с трудом выбралась через дверь, оказавшуюся теперь над головой. Сумела не порезать разбитым стеклом руку и вытащила мадам Вертель. Следом клетку покинули ее «близнецы» и подсаживавший их Дюпор.
Оглушенная актриса стояла среди жнивья и вспоминала, как зимой 1809 года каталась на санях у Ораниенбаума. Она всегда требовала: «Гони!» Так приучил ее проклятый адъютант, не признававший езды шагом. И не сворачивала, кто бы ни несся впереди. Показались крытые ковром сани. В них сидел, близоруко щурясь на дорогу, молодой офицер – да различала бы она еще их плащи и плюмажи! Встречный даже не успел протереть лорнет, как оказался на земле. Его сани опрокинулись, пострадавший был весь в снегу.
– Что же это, прекрасная женщина?
Хохот застыл у примы на губах.
– Вы пытались меня убить? – Всегдашняя ласковость царя не имела границ. – Но я ничего не скажу министру полиции.
Теперь его подданные словно в отместку сбросили карету Жоржины с дороги. Экипаж был безнадежно испорчен. Пришлось выгружать тюки и тащить их обратно в Москву. Ведь здесь, посреди полей, никто не поручился бы за жизнь людей, говоривших только по-французски.
В сумерках несчастные актеры доковыляли до Тверской. Поднялись в комнаты. Замертво упали на кресла, диваны, прямо на пол.
Бедствия только начинались.
Назавтра пешком прибежала госпожа Домерг, супруга Сент-Армана. И рассказала, что, по приказу Ростопчина, ее мужа и балетмейстера Ламираля забрали как «подозрительных». Она была совершенно убеждена, что несчастных вот-вот расстреляют.
– Я знаю Ростопчина! – воскликнула Жорж. – Я пойду и потребую отпустить моих товарищей.
Все-таки представление об актерском братстве, некогда привитое ей великим Тальма[37], в особых случаях брало верх над суетностью и корыстными интересами.
– Сиди дома! – возмутился Дюпор. – Надо спрятаться и не подавать признаков жизни. Нас тоже могут убить.
Это «тоже» исторгло из глаз госпожи Домерг новые потоки слез.
– Я не крыса, – топнула ногой Жоржина и, облачившись самым достойным образом, поспешила к дворцу Ростопчина.
Ее, конечно, не пустили. Обругали. Даже ударили. Но не схватили – баба есть баба. Однако по возбуждению толпы, теснившейся во дворе, прямо на клумбах, и поминутно приводившей «шампиньонов», актриса поняла: она ничего не добьется, «добрейший Федор Васильевич» сам, как в осаде.
Не отчаиваясь, Жоржина вместе с женами Домерга и Ламираля, подалась к дому купца Лазарева, куда свозили арестантов. Но тут дело обстояло еще хуже. Пьяные мужики кружили вокруг импровизированной тюрьмы, грозя разнести ее по бревнышку и добраться до предателей. У властей хватило духу изъять узников из здания, которое вот-вот могли поджечь или взять штурмом.
Четыре десятка мужчин: шляпники, портные, профессора университета, актеры, пирожники и лакеи – все иностранцы, не обязательно французы – были спешно посажены на барку, плюхавшую дном о волны Москвы-реки. Сквозь толпу кое-как продрались четыре женщины с детьми.
– И нас! И нас! – кричали они.
Их пытались оттеснить прикладами: барку охраняли десять солдат.
– Но ведь вы собрались их топить, – с большим присутствием духа сказала одна горбоносая итальянка, жена капельмейстера. Она давно обреталась в Москве и изъяснялась по-русски, хоть и не без греха.
– С чего вы взяли? – опешил унтер-офицер.
– С того, – отрезала храбрая женщина. – А чего еще от вас ждать? Я пожила с мужем тридцать лет. Желаю утонуть вместе. Что мне делать в городе, дышащем против меня яростью?
Служивый взял под козырек и пропустил капельмейстершу на барку. Его жест был принят за подтверждение самых худших ожиданий.
– Ну, кто еще? – спросил унтер.
Три приличного вида женщины с детьми на руках спустились в барку. Их кое-как разместили.
– В Ярославль пойдем, – деловито бросил командир, когда судно отвалило от берега. – Цените своих баб, шампиньоны. – Он обращался к толпе иностранцев, тупо взиравших на этого Харона-распорядителя. – Не за всяким и не всякая пожелает на дно прыгнуть. Тоже, вишь ты, люди.
После этого он примостился на корме и начал набивать трубку, хитро и даже как-то покровительственно поглядывая на живой груз. Народ, теснившийся на пристани, кричал ура, полагая, что злодеев затопят на середине реки.
Опустошенная, потерявшая от усталости даже способность бояться, Жоржина вернулась домой. На нее оборачивались, улюлюкали в спину, но пока не смели нападать.
Утром часть авангарда Бенкендорфа отправилась в откомандировку чуть южнее Давыдок, где, по слухам, видели большой фуражирный отряд неприятеля. Шурка решил развеяться, поехать вместе со своими. Горсть драгун, остальное – казаки. «Литовцев», конечно, не брали. Пусть пока осмотрятся.
