Полковник вышел на крыльцо, запахнул плащ. Еще лило, и люди неохотно выползали из щелей. Однако сегодня, против обыкновения, все уже сидели верхом и, что особенно странно, молчали. Командир был в дурном расположении духа. Не из-за вновь прибывших. Мало их тут перетолчется? И не из-за дерзостей Александрова. Окорачивал он и поручиков, и генералов. Но сколько можно оправдываться? Извиняться за себя? Доказывать?
Верховые избегали глядеть полковнику в лицо. Сумрачный Шурка взметнулся в седло. Ехал и кусал губы. За ним следовала сотня лейб-казаков. Полная тишина нарушалась только всхрапыванием лошадей и чваканьем копыт по грязи.
– Слышал, что говорят? – Серж попытался растормошить друга. – Будто в армии есть девица. Не то улан, не то драгун, не то гусар.
– Новость, – хмыкнул Бенкендорф. – Посмотри на нашу Василису.
– То девка, а то девица, – терпеливо разъяснил Волконский. – Дворянка, из хорошей семьи. Папаша генерал…
«Полковник».
– …всю жизнь в гарнизоне, в лагере, на бивуаке. Вообразила себя мальчиком…
– И что? – почему-то еще больше рассердился Бенкендорф. – Несешь всякую чушь!
– Никакая не чушь! Я вот подумал, вдруг этот поручик… Ну очень похож на бабу. Почему у него борода не растет? Я видел, он сегодня не брился.
Ротмистр все-таки вывел друга из равновесия. Шурка заржал и чуть не потерял стремя.
– Тебе с недогрёбу бабы уже в поручиках мерещатся! И что ты предлагаешь? Зажать улана в углу и проверить, что у него есть, а чего нет?
Волконский надулся.
– А вдруг она… он… Я имею в виду… Что за срам такой! Уланский офицер! – Тут его самого пробило на хохот. – Чего ты? Чего ругаешься? Смешно же!
– А ему нет.
– Кому?
– Поручику.
И зачем только эти уланы пришли?
– Ты что-то знаешь, – сообразил ротмистр. – Ставлю свою лошадь.
– Моя лучше, – Бенкендорф огладил рукой потную шею Жозефины, задержав пальцы на влажных складках у скулы. Кобылу пора было отправлять в табун. Но полковник медлил. Привязался, что ли?
– Скоро твой Потапыч примет роды и станет дедушкой, – продолжал издеваться Волконский. – Так ты знаешь что-нибудь?
Он продолжал бы ныть, но к ним подскакал полковник Чернозубов-младший. Ушедшая в поиск команда обнаружила фуражирный отряд. Французов было около сотни. Им не повезло. Мужики бросили деревню. Угнали скот. Увезли зерно. А потом нагрянули ночью с топорами и косами. Судя по всему, драки никакой не было. «Порезать да покласть». Полковник впервые видел, чтобы поселяне настолько озверели, что напали на сотню неприятелей, подожгли дома и снова откатились в лес. Избы уже догорали. На земле валялось несколько тел. Еще человек десять казаки выволокли из амбара, который тлел, но никак не занимался из-за дождя. Двери были приперты досками, и фуражиры просто задохнулись.
– По-моему, крестьян больше не надо защищать, – задумчиво бросил Серж. – Справляются без нас.
Командир повернулся к Чернозубову, только грозным взглядом удерживавшему казаков от законного намерения пошарить в домах.
– Пусть ваши люди едут в лес и позовут выборных от крестьян в лагерь. Я дам им ружья.
Волконский чуть не свалился с седла.
– Ты не боишься? Раньше они сами добывали трофейные. Что скажет командование? Фельдмаршал?
– Без нужды, – бросил полковник. – Лишь бы стреляли.
– А если в нас?
– Пустое.
Волконский сглотнул. Оба понимали, что решение вооружить мужиков из разрозненных лесных партий не может быть одобрено никаким начальством. Возропщут помещики. Пойдет наверх.
– Но ведь донесут. И государь…
Шурка резко повернулся к другу.
– Хочешь знать, что государь сказал об этом поручике?
Серж через силу кивнул.
– Что иногда лучше нарушить закон, чем, прикрываясь им, ничего не сделать для спасения людей, и тем выказать свое равнодушие.
Ротмистр поймал в ладонь сочившуюся с неба воду и размазал ее по лицу. Бенкендорф не мог и предположить, как далеко поведут друга размышления, которые он сам заронил ему в голову. Но сейчас Сержа занимал только один вопрос.
– Так государь знает о поручике?
Шурка промолчал.
– И как долго он служит?
Полковник пожал плечами.
– Я увидел его году в седьмом. Когда император беседовал с этим… с этой…
Вечно ему выпадало дежурить в самый неподходящий момент.
– Что же она говорит? Сбежала из дома? За женихом? Из романтических соображение? – Серж пребывал в восторге и зависти.
Шурке не хотелось рассказывать.
– Послушай, ему не сладко, – полковник положил руку на холку лошади Волконского. – Божится, что мужик в теле женщины…
У ротмистра глаза полезли на лоб.
– Вообрази, ты хочешь бегать и орать, а тебя сажают за пяльцы или заставляют бренчать на клавикордах, – продолжал Бенкендорф. – Потом против воли выдают замуж, муж лезет к тебе с ласками, имеет что положено. Ты беременеешь, рожаешь. И никто вокруг, ни одна душа не понимает, как это дико. Потому что ты смотришь в зеркало и видишь молодую женщину.
Князь, кажется, начал постигать, почему друг не разделяет его восторгов.
– Ты накладываешь на себя руки. Но срывается. Какие-то там бабки, мамки, няньки… словом, тебе помешали. Тебя ведут к священнику, увещевают, указывают на ребенка. А он для тебя – знак позора и унижения.
