Дамы забрали все в особняк Гагарина и там трудились ночь напролет, перекраивая, перешивая и поминутно бегая друг к другу показаться, прилично ли сидит. Оставшиеся дни репетировали у Позднякова под стук молотков и грубые голоса солдат. Те вешали занавес, драпировали ложи, чинили паркет.
За день до спектакля Фюзиль с вытаращенными глазами влетела в гримерку Жоржины.
– Поджигатели! Они нашли поджигателей! Судили их и расстреливают!
Новость никого не тронула. В городе учредили администрацию, она делала свое дело: хватала шатающихся по пожарищу русских и использовала для общественных работ. Тех, кто сопротивлялся, объявляли виновными в поджоге и казнили без особых затей. Почему нет? Должен же быть хоть какой-то порядок.
Жоржина получила роль жены Оглушенного. Ее приятельница танцевала в перерывах между действиями: они с Дюпором готовили сюрприз и репетировали, не переставая.
Наконец, 25-го, в восьмом часу вечера занавес перед глазами примы поехал в сторону. Этот миг на каждом спектакле заставлял ее голову кружиться. В первую секунду она зажмурилась. И вот тут почувствовала на себе знакомый взгляд. Не слитый из сотен взглядов публики. А единственный. Родной до мурашек.
Она готова была поклясться: вон в том углу, под нижним ярусом, где теснились гусары в голубых ментиках, из золоченой темной глубины, еще секунду назад, то самое лицо…
Холодное небо уже начало светлеть, когда санный поезд тронулся в сторону усадьбы. Ехали разморенные, согревшиеся в теплых тулупах. Щекотали носы дорогими мехами, дышали на пальцы и тут же прятали их в рукавицы. Словом, вылезать не хотели, да и на окончание дороги у самых ступеней барского дома посмотрели бы с досадой. Дремлешь себе и дремлешь, хоть сто верст.
Может быть, поэтому никто не обратил внимания – слишком уж тихо было во дворе. Казалось, даже дым из печей стелется по скатам крыш осторожно, как бы с разрешения. Но стоило барыне сойти в снег – тяжело, с хрустом и покряхтыванием, – как осколки мира словно взорвались. Отовсюду послушался шум, стук, из окон первого этажа, предварительно выбитых прикладами, высунулись ружья – старые довоенные штуцера и новенькие охотничьи тешенки.
Не успели гости опомниться, как выскочившие из засад за сугробами и полуоткрытыми дверями разбойники взяли их в кольцо, начали теснить подальше от санок и притиснули к стене дома.
Чей-то зычный голос гаркнул:
– Стойте, где стоите!
Вперед на соловой кобыле выехал барин в огненно-рыжей лисьей шапке с хвостом, свисавшим вдоль щетинистой щеки. Его красную с мороза рожу украшал косой шрам через лоб и переносицу. А усы длинной дугой висели до груди, отчего вид у разбойника был лихой, но грустный.
– Ольховский! – прошелестело над толпой. – Савва!
Кто-то дернулся к крыльцу, но пуля срезала снег у ног опрометчивого беглеца.
– Советую вести себя смирно. – Хозяин Шаровки подбоченился. – Я никому зла не желаю. Отдайте мне…
Но прежде чем он договорил, вперед решительно вышагнула Дунина.
– Ты чё творишь, окаянный? – возопила старая фрейлина. – Ты к кому в дом с ружьем прикатил? Кого стращаешь?
Гости затаили дыхание. Все время страстного монолога Савва держал Марию Дмитриевну на мушке и, не скрываясь, усмехался: мели, Емеля…
– Ты Бога не боишься! – не унималась генеральша. – Сегодня праздник! Твоя жена пешком в Лавру пошла! Твои грехи замаливать! А ты?
Савва сплюнул.
– Вот о жене-то и поговорим. Выдайте мне головой Николая Шидловского. С тем уеду.
– Ни за что! – срывающимся голосом крикнула Катерина. – Вы на нас в прошлый раз наехали. Не мы!
Господин Ольховский смерил ее долгим оценивающим взглядом. Хороша девка! Но сейчас не до игр.
– А кто колокол сковал?! Кто на меня лихоманку навел?! Вы проклятые!
– Побойся Бога, Савва! – из-за спин гостей выбрался изюмский предводитель. – Чи мы колдуны? Лихие люди? Тебя лихорадка била за злые дела. Чему и жена твоя – свидетель.
– Ах, за дела? – Ольховский от досады так саданул кобылу пятками в бока, что та дала свечку. Но хозяин привычной рукой осадил ее и заставил слушаться. – Моя баба ополоумела, пешком в Киев ушла, до себя не допускает! Зовет душегубцем!
– Душегубец ты и есть, – храбро подтвердил Николай Романович. – Что на Крещение учудил? Наезд! Да слыханное ли дело? В другой раз тебя Бог не помилует!
– Обойдусь! – Ольховский покраснел пуще прежнего. – Вот как всех здесь перестреляю…
Гости зашумели. Никто не взял в Водолаги оружия. В доме Дуниной имелось много трофейных турецких игрушек. Но добраться до них можно было только через трупы холопов Ольховского. А те держали толпу под прицелом.
– Порешу тебя, окаянного! – бросил Савва предводителю. – И от лихорадки следа не останется. Ты порчу навел!
– Лжешь, – Николай Романович говорил спокойно, но руки у него тряслись. – Я по слезной мольбе твой супруги колокол снял. Люди тебя простили…
– Холопы! – взвыл Ольховский. – Вы стыда моего не побоялись! Опозорили! Тебя, Николай, на колокольне вздерну.
