Иван Галактионович смерил его удивленным взглядом: его ли дело с доношениями бегать?
– Может быть, что-то в глаза бросилось? – спросил Бенкендорф. – Ведь вы не видели, кто убил?
Дед казался ему куда более шустрым, чем четыре года назад. Даром, что жил в лесу и питался… не акридами, конечно, но чем-то, на взгляд Шурки, совсем несъедобным.
– Кто убил, не видел, – подтвердил бывший управляющий. – А кто приходил ветками засыпать, перед зимой, видал. Из Федоровки мужики тамошние. Господина Шидловского, Романа Романовича.
– Вы их разве знаете? – вмешался Мюнстер.
– Немудреное дело, – хмыкнул старец. – Они почитай все в лаптях. Даже под зиму. Деньжат совсем нет. Ободрал их Роман, как липку. Да еще и пришлых на завод нанял. Тут больше никого таких голоштанных нет. Все в валенках.
Бенкендорф должен был признать, что видел и у Дуниной, и у изюмского предводителя справно обутых людей. А что до холопов Ольховского, те и вовсе в сапогах. Картина страшного злодейства стала вырисовываться в его голове.
Тела отходников уже грузили на сани. Полицейские собирались ехать.
Шурка отошел с бывшим управляющим в сторону.
– Вы тут ни в чем не нуждаетесь? – с сомнением спросил он.
– Нуждаюсь, – отрезал Иван Галактионович. – В душевном успокоении. Когда на ней женишься?
Генерал был поражен прозорливостью собеседника.
– Мне-то хорошо, – продолжал тот. – Всегда мечтал скончать жизнь в затворе. А барыня моя? Сирота безответная. Родню ее видал?
Александр Христофорович должен был признать, что родня ему не шибко понравилась.
– То-то, – восторжествовал старец. – Увози, пока не поздно.
Мой лагерь походил на воровской притон; он был переполнен крестьянами, вооруженными самым разнообразным оружием, отбитым у неприятеля. Каски, кирасы, кивера и даже мундиры разных родов войск и наций представляли странное соединение с бородами и крестьянской одеждой. Множество людей, занимавшихся темными делами, являлись беспрерывно торговать добычу. Постоянно встречались солдаты, офицеры, женщины и дети всех народов, соединившихся против нас… Было до крайности трудно спасать жизнь пленных – страшась жестокости крестьян, они являлись толпами и отдавались под покровительство какого-нибудь казака. Часто было невозможно избавить их от ярости крестьян, побуждаемых к мщению обращением в пепел их хижин и осквернением их церквей. Особенною жестокостью в этих ужасных сценах была необходимость делать вид, что их одобряешь, и хвалить то, что заставляло подыматься волосы дыбом.
Вечером или пить медовуху, или играть в карты. Третьего не дано. Уже неделю читать нечего. На столе лежали «Адрес-календарь» позапрошлого года, «Армида и Танкред, поучительная повесть из рыцарских времен», «Андоррская волшебница, или Как быть, встретив чаровницу и не имев силы сопротивляться?» Шурка сроду не сопротивлялся. Где смысл? Автор уверял, что в объятиях ненасытных красавиц душа чахнет и преисполняется скорбей.
Отчасти да. Но лучше чувствовать, что жив. Хотя с каждым разом мозоль на сердце приходится расковыривать булавкой, чтобы оттуда сочилась сукровица.
Александр Христофорович захлопнул книгу на первой же гравюре, которая изображала величественную библейскую колдунью с посохом в повелительно поднятой руке и с застывшими у ее ног змеями. В горбоносом лице и черных локонах, небрежно схваченных повязкой, полковнику чудилось что-то знакомое. Любая брюнетка с фигурой античной богини и царственной поступью напоминала ему о потерянном рае. Пора забыть. Нейдет.
Вот неприятная сторона отдыха. В голову лезут мысли. И все, как одна, дурные. Хочешь не думать об армии – думай о себе. Тоже ничего хорошего. Летучий корпус стоял, а вернее, гнулся полумесяцем то в одну, то в другую сторону у Чашникова. Авангард ощущал себя кромкой, кровавой бахромой раненого чудовища, которой то ощупывало и осязало врага.
