– Да ты понимаешь ли, под какой монастырь нас подвела? – наконец не выдержала Дунина. – Чьи хлеб-соль вы три года едите?
Ноздри вдовы затрепетали от негодования.
– Не так уж мы вас объели! В вашем доме свиньям больше выкидывают!
– Да не о том речь, – Мария Дмитриевна с досадой махнула рукой. – Это твой дом, такой же как моих дочек. Ты сама себя в черном теле держишь! Горда больно!
Елизавета Андреевна вскинула голову. Ей солоно пришлось не потому, что попрекали куском, а потому что чужой кусок не лез в горло. И чем щедрее были родные, тем невыносимее становилось существование вдовы. Ибо им, от хорошей жизни, доброта ничего не стоила. А для нее подачки составляли единственное средство к существованию.
Поэтому перспектива брака с Романом Романовичем была принята госпожой Бибиковой спокойно и даже радостно. Она и не рассчитывала на подобный куш! А что жених разменял шестой десяток, так не юнкерами едиными…
Теперь Елизавета Андреевна удивлялась подлости собственных мыслей. Ее даже не слишком беспокоило, что господин Шидловский думает об Олёнке. Она сама стыдилась собственного ребенка. Считала подраночком, блаженненькой, юродивой.
А вот
Ведь вдова пришла к нему в первый раз не для того, чтобы остаться. А чтобы хищно взять свое, упущенное. Ибо с Романом Романовичем ничего, кроме искусанных от досады губ, не предвиделось.
– Ты своими руками ломаешь счастье, – укоризненно покачала головой тетка. – Кто он есть? Шаматон. Перекати-поле. Нищий.
Елизавета Андреевна кивнула. Ничто не говорило в пользу Бенкендорфа. Кроме радостного колотья в груди.
– Ты обязана мне беспрекословным повиновением. – Дунина чувствовала, что ее слова проваливаются в пустоту. – Ты еще наплачешься!
О да! Наплачется! Но от этого сейчас становилось только веселее.
– У меня найдется способ вывести его на чистую воду! – наконец сказала тетка. – Я напишу вдовствующей императрице. Имею право как фрейлина.
Единственное, чего Шурка не умел, это завоевывать пространство. Если случалось спать на бивуаке всем вповалку, он неизменно оказывался на краю и скатывался с лапника. Воронцов, тот всегда охранял свой периметр, вписав в него и друга. Но самого Бенкендорфа запросто оттирали.
Еще хуже в спальнях. Громадное одеяло как-то само наматывалось на прекрасную даму. А ее кавалер просыпался от холода и обнаруживал себя выпихнутым из гнезда.
Тем более неожиданным было ощущение всеобъемлющего тепла. Елизавета Андреевна оказалась способна и во сне машинально втягивать его под покрывало – ни на секунду не открывая глаз, но безошибочно определяя, как далеко откатился возлюбленный.
Очень ценное качество! Доселе не встречавшееся.
В конце концов ей надоело, и она пожертвовала сердечному другу всю стеганую атласную ширь, а сама преспокойно накрылась его шинелью, благо та висела в шкафу. Мигом согрелась и засопела, подложив ладонь под щеку.
Так он ее и обнаружил. Умилился. Осторожно встал, накинул на плечи сюртук, висевший на стуле. Сел за стол. Стараясь не стучать, открыл ларчик для письменных принадлежностей. Достал лист бумаги и свинцовый карандаш. Задумался и начал писать цифры в столбик. Бросал, прикидывал в уме, зачеркивал, рисовал новые. Проводил стрелочки между столбцами.
Наконец, посчитал работу сносной и, вооружившись бумажкой, присел на край кровати, возле Елизаветы Андреевны. Ее жалко было будить. Но Бенкендорф чувствовал, что больше ждать не может.
– Нам надо поговорить. – Ее рука оставалась вялой. – Душа моя, вопрос серьезный.
Женщина встрепенулась. Вообразила, что ей сейчас станут делать предложение. Протерла глаза, села и как-то воровато натянула его шинель до подбородка.
Шурка всучил ей бумагу. Вздохнул, как перед полыньей. Мысленно перекрестился.
– Вы должны знать, каковы бы ни были мои личные средства, место командира дивизии дает солидное содержание. Ни вы, ни девочки ни в чем не будете нуждаться. Хотя… Версалей не обещаю. – Он потер лоб. Все-таки трудно рисовать женщине перспективы замужества. – Поверьте, я не мотаю…
Мотал, конечно. Но что такое мотовство немца? Пара новых сапог, дюжина рубашек.
– Кроме того, ваши деревни ведь не пропали. Просто не выплачены проценты. Так?
Она закивала, но потом остановилась. Все равно что потеряны. Залог велик. Даже господин Шидловский не хотел браться.
– Он не хотел, чтобы у вас, не дай бог, не появились собственные средства, – успокоил Шурка. – При определенной экономии лет за шесть мы выплатим проценты. Потом… Поглядим. Если мне повезет с повышением, может, и залог.
Елизавета Андреевна недоверчиво вздохнула.
– Кроме того, – Александр Христофорович терпеливо постучал карандашом по подведенной под цифрами черте, – надо думать о наследстве ваших дочерей от отца. Ведь были деревни.
Вдова закрыла лицо руками.
– Их давно оттягали родные Павла Гавриловича. Я покажусь вам беспечной… Но на самом деле, нет. Я старалась… Мы уехали. Потом никто не захотел нас пустить…
