– Играйте же! – взмолилась мадам Домерг, изображавшая горничную. Ее шепот прозвучал громко, на весь зал, вызвав неподдельный хохот.
Шурка сжался, ощутив боль бывшей любовницы. Не окончив монолога, та встала, с грохотом опустила зеркало, перед которым вела речь о внезапно нагрянувшей женской старости и о том, что муж в постели подобен «живому трупу», и размашистым шагом покинула сцену.
Царица! Царица во всем. Бенкендорф знал, что она не потерпит унижения таланта. Голод, да. Скитания. Нищету. Безвестность. Только не поругание.
Публике немедленно объявили о замене, и Аврора, знавшая все роли назубок, поспешила занять место «внезапно заболевшей подруги». В перерыве между действиями на подмостки выскочила хорошенькая Фюзиль, вертевшая в руках кашемировую шаль ярко-красного цвета. Под звуки жалеек и балалайки она исполнила «русский танец». Зрителей предупредили, что в Париже они ничего подобного не увидят: так пляшут только в Москве. Срежиссирована пантомима была блестяще – рука Дюпора. Сотни мелких движений головы и плеч отточены и верны. Но странное впечатление произвела эта «барыня» посреди сгоревшего города, показавшись неуместной и гадкой, и сразу напомнив о фальши теперешнего положения самих французов.
– Я должен ее увидеть, – Бенкендорф встал и начал протискиваться к выходу, прежде чем друзья успели его остановить. – Лев, где гримерки?
Нарышкин только и мог, что жестом показать: направо, потом вниз и налево. Он обомлел от безумия друга. Еще говорил, что молодость для него закончена! Так поступает взрослый человек? Он их всех выдаст!
Генерал тем временем оказался в фойе, миновал стойки, потом зал-переднюю, зимний сад с задыхающимися в кадках лимонами и миртами. И, ориентируясь, как лунатик, по магниту собственного сердца, нашел, что искал. Гримерку крепостной примы. Наверное, здесь Шлыкова подвязывала атласные пуанты.
Собравшись с духом, Шурка толкнул дверь. Зеркало. Печь с белой плиткой. Столик. Бюст Марии-Антуанетты в нише. Положив голову на скрещенные руки, рыдала
– Не пойду! Оставьте меня!
Бенкендорф положил руку ей на плечо.
– Жоржина.
Голос не меняется. Она живо, на полуслове обернулась к нему. Ужас и удивление расплылись в ее больших глянцевых глазах. Испугалась? Да. Но не его. За него. Это генерал понял сразу.
– Вы? – актриса схватила гостя за руку. – Наконец-то. Почему вы не шли? Не ехали?
Этого он не ожидал.
– И в такой форме? Что за маскарад? Вас взяли в плен? Вы служите здесь?
Бенкендорф отступил от нее на шаг.
– Предоставляю вам самой сообразить, что я делаю во французской форме посреди занятого неприятелем города.
Жоржина ахнула.
– Но тогда… Зачем вы пришли? Вы рискуете.
Вместо ответа генерал сел напротив нее, завладел правой рукой примы и стал гладить от запястья до кончиков пальцев. Как делал когда-то, успокаивая перед спектаклями.
– Почему вы не уехали?
– Не успела.
– Вы видитесь с Наполеоном?
– У меня нет даже белья.
Это вынужденное признание ясно очерчивало характер августейшего покровительства. Бенкендорф усмехнулся. Значит, под этой золотистой парчой и рытым бархатом ни чулок, ни подвязок, ни панталон?
Жорж была уязвлена. Но не умела смущаться. Она вытянула ноги, показав изящные туфли меньшего размера, уже натершие кожу.
– Его Величество не благоволит посещать комедии, – с нескрываемым презрением бросила прима. – Ему поет за обедом какой-то итальянский кастрат.
– Забавно, – протянул генерал. – И все же я думаю, он вас пригласит. Постарайтесь понять, когда именно ваш император намерен покинуть Москву.
Только что плакавшая Жоржина расхохоталась.
– Вы предлагаете мне шпионить? Вы?
Шурка кивнул.
– Война проиграна вашим государем. Скоро подпишут мир. Зачем мне…
– Я всего лишь прошу узнать дату. – Гость склонился к руке старой возлюбленной. – Для меня.
Жоржина хватила бы его сейчас чем-нибудь по затылку.
– Нам выплатили жалованье на шесть месяцев вперед. Это ли не доказательство, что император намерен здесь зимовать? Он укрепляет Кремль. Вкатил пушки на башни.
Шурка слушал ее со скучающим видом.
– А что вы намерены есть все эти полгода?
Актриса задохнулась от возмущения.
– Подойдут обозы…
Бенкендорф покачал головой.
– Дороги перекрыты.
– Кем?
– В частности, мною.
Жоржина посмотрела на него, как на больного.
– Кто из нас обольщается?
– Тот, на ком нет панталон, – генерал говорил спокойно, без тени колебания. И это несказанно бесило приму. Неужели он пришел только, чтобы выспрашивать у нее о Бонапарте?
– Я в любую минуту позову людей и изобличу вас, – с презрением бросила она.
– Не позовете. – Бенкендорф все же коснулся ее губ указательным пальцем и чуть задержал его в надежде, что актриса, как в старые времена, догадается прикусить. Но она медлила, и генерал с сожалением убрал руку. – Потому что дата, которую вы мне сообщите, будет пропуском на нашу сторону, для свободного проезда в Петербург. Вам и вашим товарищам. Вы же не хотите влачиться в обозе французской армии, когда она побежит.
