– В Шаровке произвели обыск, – ворчливо сообщил Маслов. – Вот, полюбуйтесь. – Он выложил на стол квадратные пятаки. Целый подсумок нашли. Набит плотно, монета к монете. Не звякали даже.
Улика была убийственной. Но раскаявшийся разбойник твердил прежнее:
– За свое отвечу. Чужого греха на душу не возьму.
– Вот и разбирайтесь с ним, – бросил Мюнстер. – Каков гусь! Святую узрел и аж обмяк весь. Знаем мы вашего брата! Захотел вперед за малое пострадать, прежде чем большое откроется.
Так-то оно так. Но и Александр Христофорович не стал бы утверждать, положа руку на сердце, что ничего не видел. Сон не сон. А по коже мороз дерет.
– Повторите при мне все, что вы сказали этим господам. И мы в протоколе зафиксируем.
Ночь стелилась над двором, накрывала дом, баюкала покои и службы. Месяц, как крестьянская зыбочка, покачивался над соломенными крышами. Небо было ясным, с легким сором звезд. Хрусткий, точно осыпанный алмазной пылью, снег тоже светился.
В такие ночи Господь ходит от двери к двери и слышит, о чем говорят люди. Особенно о чем молчат.
Счастье Марьи Ивановны Шидловской было слишком велико для слов. Она не умела красиво выражать свои чувства. Только схватить «чоловика», сжать крепко-накрепко и не отпускать никогда. Вот уж и век прошел. Скоро на погост. Порадоваться дочкиному счастью, внукам, погреть друг друга напоследок боками.
Вместо этого… Когда мужа увозили, предводительша почувствовала, что у нее, как у рыбы, медным крючком зацепили внутренности и дернули, вытащив наружу. Потянули по снегу, оставляя кровавый след. А она так и стояла со вспоротым брюхом.
Что было, когда его вернули? Марья Ивановна проглотила солнце!
Теперь она уютно завозилась в постели, засучила босыми ногами по простыне, надеясь попасть ими в тепло. Но вдруг оскользнулась. Ее пятка вылезла на холод. Николая Романовича рядом не было.
Предводительша протерла глаза. Из-под двери пробивалась слабая полоска света. Там горела свеча и слышались приглушенные мужские голоса. Говорили почти шепотом. Но госпожа Шидловская была любопытна, как все кумушки, и не чаяла в подслушивании греха.
Прежде всего потому, что не любила деверя. Брат мужа – Роман, а не Мишаня – тем и был плох, что отродясь не попадал ни в какие неприятности. Младший, напротив, вечно пребывал в тоске, нуждался то в деньгах, то в защите и сказать нельзя как надоел своим семейным неустройством! Но был понятен. А Роман… Нет, с Романом, как с чертом, не садись кашу есть, у него ложка длиннее.
Марья Ивановна всегда боялась этого человека. Ждала подвоха.
Дождалась.
– Ты даже не поехал за мной! – шипел, как индюк, Николай Шидловский.
– А что бы это изменило? – флегматично осведомился брат. – Ты подвел меня куда сильнее с этой горничной. Только тебе могла прийти в голову глупость подбить девку топиться.
– Не виноват я! – слезным шепотом возопил изюмский предводитель. – Кто знал, что она и правда потонет? Теперь грех на душе!
Марья Ивановна закусила пальцы, чтобы возгласом не выдать своего ужаса.
Ее муж по ту сторону двери засопел, как всегда, когда был недоволен.
– Ты ничего не хочешь сделать ради Мишани. Я думал один раз поставить эту курицу на место! Скандала бы хватило, чтобы на время уронить ее влияние. И Михаил успел бы развестись. Ты против?
Роман Романович поперхнулся.
– Как против? Как против? Я с самого начала за. Но ты все запутал!
– А ты? Как можно покрывать своих мужиков-головорезов? Ведь это они порешили отходников?
Роман пришел в крайнее волнение.
– Я больше никогда не найму никого со стороны! Но теперь-то что делать? Заявить на собственных крестьян? Их арестуют, и я останусь без рабочих рук?
Картина, открывшаяся Марье Ивановне, была ужасна. Особенно потому что бедная женщина из опасения выдать мужа никому не могла рассказать о случившемся. Но не могла и молчать. Тайна жгла язык.
Утром она решила, что единственный человек, безопасный для откровенности, – дочка. Катерина была ввергнута матерью в ад сомнений. Мало того что отец оказался не героем, каковым его с детства считали. Так еще и жениха исключили из круга доверенных лиц!
Последнее правило девушка беззастенчиво нарушила, и Меллер впечатлился не меньше нее. Он уже почитал Николая Шидловского «батюшкой». А после недавних приключений питал к нему чувство родственной привязанности. Касайся дело только его, барон бы скрыл правду об изюмском предводителе. Но дело касалось многих.
К счастью, за время, проведенное в Водолагах, капитан весьма расположился к Бенкендорфу и надеялся, что опыт, добытый генералом при самых неожиданных обстоятельствах, поможет выбраться из скользкой истории.
– Да не реви ты, – внушал он Катерине. – Я же не в Уголовную палату еду. Может, его высокопревосходительство придумает, как нас вытащить?
Меллер ускакал в сторону Харькова, надеясь встретить командира дивизии по дороге. Больше всего он боялся попасть на глаза будущему тестю: что говорить? Как глядеть?
