Люди убивали друг друга прямо на улицах, поджигали дома… Все разоружены и накормлены.
Вообще-то Шурка спал. Не сном младенца, потому что у начальника партии, как у зайца, всегда одно ухо поднято. Но сном праведника. Ведь он хорошо расставил посты, проверил караулы и считал себя в праве полагаться на мужиков, которые несли службу на часах с таким рвением, будто от этого зависело изгнание французов.
И тут около трех со стороны древней столицы как грохнуло. Генерала подбросило на лежанке, а Серж кубарем скатился с печи.
– Твою мать! – ротмистр так треснулся башкой, что разом забыл все изящные: «Mon Diable» и «Merde».
– Крыша на месте? – Бенкендорф с подозрением покосился на стропила.
– Что это было? – к ним ворвался Лев, разметав по пути спавших на полу денщиков. – Большой отсвет. Как будто небо рассекли над Кремлем.
Еще не хватало! Уходя, рванули арсенал.
Следовало послать лазутчиков. Дождаться вестей. Но Винценгероде решил действовать наскоком. Он отправил к Бенкендорфу и Иловайскому по ординарцу – сообщить, что выступает немедленно. Его рыцарственная душа не могла пережить взрыва в Кремле. Ух
Александр Христофорович уже третьи сутки получал известия, что неприятель по чайной ложке, словно цедя кровь из раны, выпускал из города части. Но основной контингент пока не трогался. Неужели сегодня?
Бонапарт назвал Жоржине дату несколькими днями позже, чтобы уйти без арьергардных боев. Взорвав все, что считал нужным. Винценгероде не хотел дать ему такую возможность. И понесся с двумя полками казаков, приказав остальным следовать за ним.
Такой прыти от генерала никто не ожидал. Он только что вернулся из рейда на Дмитров, куда метнулся с драгунами, парой эскадронов гусар и казачьим полком. Вместо того чтобы защищаться, французы бросили городок и откатились до самых стен Москвы. На них немилосердно наседали. А хорошо кормленные казачьи лошади шли быстрее, чем вялые росинанты на разъезжающихся с голодухи ногах. Неприятели, сонные как мухи, шатались в седлах и норовили упасть, чтобы сдаться в плен. Мало кто понимал, какая участь их ждет.
Бенкендорф поднял авангард, и ворчливые спросонья донцы поспешили к Тверской заставе. Они едва-едва видели хвост отряда Винценгероде, терявшийся в окраинных улицах столицы.
Ожидалось, что наскок встретит корпус Богарне, но, по сведениям схваченных французов, «крепкие ребята» уже ушли на Калугу, а их место заняла уланская бригада. Поляки, конечно. «Нация сколь героическая, столь и несчастная». Что за судьба? Всегда присоединяться к врагам России. И первыми получать по морде? Хоть в наступлении, хоть при отходе. Наполеон прикрывался ими, пока последние обозы не выбрались из города.
Всех покрошили. Винценгероде торжествовал. Его тевтонская кровь пела при виде растоптанных красно-белых флажков. Казаки разделяли это чувство, принимавшее в их груди дремучие, мстительные оттенки. Они опрокинули в улицы три вражеских полка и взяли 400 пленных.
Все бы хорошо, если бы генерал не вздумал рваться дальше. Дело Летучего отряда – наскочил, отпрыгнул. Шурка давно это знал и, положа руку на сердце, не стал бы приписывать своим лапотникам геройств. Партизан рыщет, где может, и всегда находит способ не попасть впросак. А потому нет ни тех опасностей, ни тех побед, что в реляциях. Зато «дуван» татарам на зависть.
Какой «дуван» мог быть под Петровским дворцом?[46] Огромное поле, загаженное, истоптанное и покрытое дохлыми, вспучившимися лошадьми. Даже чаявшие поживиться остатками французской роскоши крестьяне из соседних сел, и те здесь не бродили.
Но Винценгероде пробило на благородство. Слышав, будто за его голову обещана награда, он решил обменять себя на отказ Бонапарта взрывать Кремль. Что за игрушки?
Передав сопровождавшему казаку свой белый платок и, велев вздернуть его на пику, командир корпуса поехал вперед, к дворцу генерал-губернатора. За ним в качестве адъютанта последовал ротмистр Нарышкин.
– Да остановите же их! – взвыл издалека Бенкендорф.
Куда там. Казаки крутились на расстоянии, не желая рисковать понапрасну. Переняв их манеру, Шурка тоже не торопился лезть на рожон. Ему любопытен был результат миссии.
Все, как ожидалось. На аванпосту французский караульный принял Винценегроде как парламентера и предложил сесть на обрубок бревна, подождать, пока послали в Кремль за Мертье. Нарышкин притулился рядом. Тут явился пьяный гусар с саблей наголо – наши-то оружие оставили – и, слова худого не говоря, увел их в плен. За что боролись.
Шурка потряс пальцем в ухе.
– Чё делать-то?
К нему подскакал Иловайский, на котором лица не было.
