– Отца нашего, дурака набитого, забрали! – Командир донцов и сам носил чин генерал-майора, но, но, но… Казаки, как ни лихи, все же сила легкая, туча грозная, но рыхлая. Эту пуховую подушку надо шпиговать драгунами, как дробью. Чтобы больно била супостата.
– Не блажи, – Бенкендорф натянул поводья. – Кто теперь по чинам старший?[47]
– Ну я же, я, тебе говорю!
– Ты и будешь. По бумагам.
– А командовать? – Одно дело поиск, другое наступление. Иловайский и раньше держался Шурки. Советовался. Посылал за подкреплением. Не считал за унижение принять приказ.
– Не бери в голову. С регулярными я справлюсь.
Хоп, хлоп – и в дамки. Счастья привалило!
Бенкендорф велел трубачу идти к неприятельским аванпостам, а сам наскоро набросал письмо на клочке бумаги: «Все генералы французской армии, пребывающие в плену, отвечают жизнью за малейшую неприятность, причиненную генералу Винценгероде и ротмистру Нарышкину».
Можно было предложить меняться, но, откровенно говоря, некому. Этот же самый аванпост за время, пока корпус собирался, строился и втягивался в разоренное предместье, исчез.
На дороге генерал-майора догнал курьер из штаба фельдмаршала и протянул пакеты. Три казачьих полка. Только разведка. Посмотреть: ушли – нет, и кто остался? Эти бы приказы, да часом раньше. Полоумному отцу-командиру…
А вот высочайшее повеление. Касается его лично. Генерал-майор Бенкендорф назначен временным комендантом Москвы до прибытия гражданских чинов и полиции. Шурка спал с лица. Вот она расплата за дерзкое письмо в Комитет министров. Он никогда не командовал гражданской частью. Море поводов вызвать недовольство. И получить взыскание…
К генералу подскакал Серж – дежурный офицер обязан знать о сути приказов. Бенкендорф огорошил друга.
– Римский папа пожаловал мне королевство в Иерусалиме. Но его еще надо завоевать. Придержи за нами литовских улан…
Бюхна развел руками.
– Откомандированы к основной армии.
Как вовремя!
Со зла генерал-майор накричал на Иловайского за любовь его донцов копаться при дороге и поскакал вперед, понимая, что от обязанностей коменданта избавляет только пуля, а ловить ее совсем не хотелось.
За две недели, прошедшие с посещения спектакля в доме Позднякова, город еще больше выгорел и осел, словно под его кожей тлела лихорадка. Изредка встречавшиеся дома походили на решето: сквозь их черные щербатые стены можно было наблюдать улицу.
У застав, отступая, застряли хвосты французских обозов, полных добра – не раненых. Последних большей частью бросили, и они, как наши всего месяц назад, вели беспорядочную, отчаянную стрельбу из окон уцелевших домов, из подвалов, из-за опрокинутых телег.
Узнав об уходе неприятеля, в город стекались толпы окрестных крестьян – рыться на пепелищах, искать годные в хозяйстве вещи. День назад целые семейства евреев осаждали французских солдат, меняя все на все. Теперь они открывали тары-бары с казаками, предлагая то же самое, но дороже.
– Держи своих ребят, не позволяй отвлечься, – бросил Бенкендорф полковнику Чернозубову-младшему, командовавшему лейб-казаками. – зазеваются, отстанут – пиши пропало.
Отряд с трудом прокладывал дорогу через груды трупов и конской падали. С Тверского вала через пепелище, утыканное печными трубами, были хорошо видны Калужские ворота.
Какой большой город! Теперь, когда огонь очистил его, становилось даже не по себе, как можно заселить и обжить такое огромное пространство?
Из-под застрех полез воровской люд, который Ростопчин перед самым уходом выпустил из тюрем, полагая разбоем усилить хаос в оставленной столице. Ловил ли их Бонапарт – неясно. Но Шурке предстояло. Ибо сами колодники не унимались. Один прямо перед носом у авангарда напал на другого, тащившего скатку парчи и серебряный самовар.
Прежде чем изумленные зрители успели охнуть, нападавший весьма лихо своротил счастливому обладателю награбленного голову на сторону и подхватил добро.
– Ах ти, убил! – удивился один пожилой казак, как если бы ежедневно не видел смертей при самых нелепых обстоятельствах.
– Снимите его, ребята, – хмуро распорядился новый глава Летучего корпуса.
Грохнул выстрел. Похититель самовара выпустил добычу и всплеснул руками.
Бенкендорф обернулся к небольшой толпе, уже скопившейся на одной из сторон воображаемой улицы, словно говоря: тихо тут, если что, любого. Люди в страхе подались назад. Но чуть только отряд проехал, и самовар, и парча были подхвачены, а тела брошены – кому ж они нужны?
– Едем в Кремль, – Александр Христофорович обернулся к Волконскому. Им уже доложили, что неприятель покинул крепость, но повсюду валяются шнуры. Очень не хотелось погибнуть под какой-нибудь башней во время взрыва.
– Возьмите изюмцев и идите через проломы, – распорядился генерал-майор.
