Вместо ответа Бенкендорф протянул рапорт. Такое стоило прочесть. «Крестьяне, которых губернатор и иные власти именуют возмутителями, не имели и тени злого умысла. При появлении неприятеля их бросили и господа, и наглые приказчики, вместо того, чтобы воспользоваться добрым намерением своих людей и вести их против врагов. Имеют подлость утверждать, будто поселяне именуют себя “французами”. Напротив, они избивают, где могут, неприятельские отряды, вооружаются отобранным оружием и охраняют свои очаги. Нет, не крестьян надо наказывать, а вот стоило бы сменить чиновников, которые не разделяют духа, царящего в народе. Я отвечаю за свои слова головой».
Винценгероде прочел, вытер рот салфеткой и долго испытующе смотрел на подчиненного.
– Желаете, чтобы это пошло в Комитет министров?
Шурка кивнул.
– Вы отчаянный человек.
Лет через двадцать Александр Христофорович нашел свое письмо, подшитое к «Журналу» Комитета. И страшно собой возгордился. Орел. Тогда он уже мог никого не бояться. А вот в двенадцатом году, «среди отчаяния, когда, казалось, покинул Бог и торжествует дьявол», Бенкендорф просто извелся. Устал. А главное – своими глазами видел волоколамских крестьян. Перебили тысячную партию и чуть не на руках носили стряпуху тамошнего казначея, которая с перепуга сначала забилась от врагов в чулан, а когда те вломились, зарезала двоих кухонным ножом.
Девка была в панике, и прискакавший на место генерал едва отбил ее у восторженной толпы.
– Я бы никогда… – повторяла она. – Никогда… Они сами…
«Имя изменников принадлежит тем, кто в такую минуту осмеливается клеветать на самых усердных защитников Отечества».
Обнаружились страшные вещи: литовские уланы были под Бородино, а еще раньше в деле под Смоленском. И когда Бенкендорф разрешил поручику один раз, запершись в своем присутствии, как следует напиться медовухи, тот порассказал об ужасах. И даже показал дырку в предплечье. Навылет. Можно было засунуть палец и подразниться с другой стороны.
– Как же вы? А лазарет? Перевязки?
Александров махнул рукой.
– Да я даже и перевязывать не стал. Так заросло. Как на собаке.
По его словам выходило: дома все одно хуже.
– Моя матушка, – говорил он, спотыкаясь языком о твердые звуки, – р-редкая стер-рва. Всю жизнь буб-бнила, как ужасно р-родиться ж-женщиной. Уж не знаю, отец-то у меня предобр-рый. Какую непр-риятность он ей сделал?
Александр Христофорович хотел, чтобы поручик выговорился. Сколько человек может себя держать? Сорвется. А так еще месяца на два-три будет запас прочности.
Серж ходил вокруг избы мрачный, как если бы друг решил с кавалерийской дамой в амуры играть.
– Значит, мать внушала вам отвращение к женской должности?
– Она н-начиталась К-казановы, про графиню д’Юрфе. Ну ту, что хотела поср-редством магии з-зачать сына и пер-реселить в него собственную душу. Бр-редила. Ждала мальчика. А тут я – наказ-зание Господне.
– Ваша матушка участвовала в ритуалах? – поразился Шурка. Он знал, что доморощенные мистики отваживались на многое. Сидели в Елабуге, а умом вращали вселенную.
Александр Христофорович держал свою кружку полупустой, а поручик пил, не закусывая, и быстро хмелел.
– А куда бы, простите за любопытство, делась ваша душа? – Бенкендорф пригубил медовухи, благословив родителей за вполне традиционный способ производства детей.
– Н-не знаю, – поручик уже лежал кудрями на столе. – Н-наверное, у меня бы ее не б-было. Но что-то пошло не так.
Ясное дело. Не надо лезть в процесс мироздания. Явится такой вот кадавр: сам себе не рад и что делать не знает.
– Но ведь у вас есть брат?
– Мл-ладший. – Поручик уже засыпал, и Шурка вскинул его на руки, чтобы отнести на лежанку.
– И ваша матушка не сумела переселиться…
– Отец все пр-ресек. – Александров нашарил подушку и сладко заулыбался. – Только вы не д-думайте, б-будто я не люблю свою семью. Очень люб-блю. И отца, и б-брата.
А мать? А ребенка? А мужа? Господи Боже мой, вот так живешь – ноешь. Думаешь, тебя не приголубили. Посмотри вокруг.
Холода наступили внезапно. Как будто упал занавес. После адской жары, потом адского же ветра зарядил несусветный дождина. Дальше ударили заморозки – ранние и лютые, как все в этом году. Из Москвы поступали вести: лошадей уже едят целиком. Фуражирные команды неприятеля давно не брали в плен, вырезали целиком – меньше дармоедов. А в городе, куда не возвращалось ни человечка, сколько ни шли, сердца наполнялись ужасом: что там, за выгоревшим кордоном? Ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек? Шурка этого человека знал. Им был он сам.
Вот-вот французы должны были уйти. Генерал-майор дожидался сигнала от Жорж и примерно представлял, как этот сигнал будет выглядеть. Нет, он, конечно, не рассчитывал на письмо или дрожащего посыльного из числа актеров – с перстеньком в руке и желанной вестью на устах. Какая романтика!
Но 9 октября в расположении раздались крики, шум, и насмерть перепуганный Шлема влетел в избу.
– Скорее! Там… казаки… актеров… Ну, тех… вашу… целый поезд из саней!
Какие сани? Снег еще не упал.
