– Они напуганы, взбешены. Их бросили. Хотя император издал приказ увозить больных, но маркитантки и даже полковые интенданты нагрузили телеги добром. Людей не взяли. Что им еще остается делать? Они готовы стрелять, но послушайте, господин фельдмаршал…
Шурка чуть не покатился с лошади: для бедняги фельдшера все выше рядового были генералиссимусами.
– Там есть и ваши, – канючил медик. – Я лечил без различия. Многие из моих соотечественников помогали вытаскивать русских раненых из горящих домов и приносили к нам. Поговорите. Они понимают человеческое слово.
– По виду города не скажешь, – отрезал Бенкендорф.
Верховые свернули к губернаторскому дворцу. Маленькая площадь перед ним, где только недавно они видели французский базар, была запружена телегами. Свято место пусто не бывает. Калачи, булки, горячий сбитень. Только покупателей негусто.
– Почем торгуешь, папаша? – обратился комендант к румяному бородатому мужичку в кучерской шляпе с пряжкой и широченном дорогом рединготе «с барского плеча» – где тот барин? – утянутом на животе цветным кушаком.
– Кружка рупь! – весело отозвался тот. – Налетай-расхватывай.
– Изрядно, – крякнул генерал. – По такой цене у тебя мало кто расхватает.
– Не бойсь, ваше скородь! – бодро отвечал сбитенщик. – Нонче у народа шальных денег много. И все не свои. – Он подмигнул.
А как же те, кто не успел награбить? Кто сидит по подвалам под сгоревшими домами и грызет от голода пальцы?
– И почем же твоя рожь, папаша? – Генерал-майор отъехал в сторону, где обрел крестьянина, который у тяжелогруженого воза степенно сговаривался с каким-то подозрительным типом воровской наружности и готов был уже ударить по рукам. Крестьянам что? Приехали – продали. А вот эти незаметные шнырялы увезут мешки, попрячут, вздуют в голодном городе цену…
– Почем фунт лиха? – повторил Бенкендорф свой вопрос.
Крестьянин не спешил отпускать покупателя: вот ведь дело почти сладилось, а тут эти в эполетах, черт принес!
На возу сидела девка с рыжими косицами, выбивавшимися из-под платка. Раскинув руки-ноги и широко разложив задницу, она закрывала собой мешки, не давая никому подступиться.
– Отвечай, дубина! – рявкнул один из казаков. – К тебе комендант обращается.
Ах ты, батюшки! Мужик стал ломать шапку и кланяться, а темный субъект нырнул под телегу – и поминай как звали.
– Почем торгуешь? – третий раз спросил генерал.
– Дак понятно же, как все, – мужик готов был откусить себе язык. – Сто рублей мешок. Медью, медью, господа хорошие. Что ж я, нехристь? Серебра не беру.
– А ассигнации? – насмешливо бросил Александр Христофорович.
Девка грудью поперла за отцово добро.
– Гумага! Кому она нужна?
Ассигнациями выходило все четыреста.
– Вот что, – раздумчиво бросил комендант. – Донцам окружить площадь. Тридцать человек хватит. Остальные по городу, искать вот такие торжки и везде объявить мой приказ: хлеб сбывают по довоенной цене. Треть мешков сдавать. Без этого к продаже не допускаю. Вот ты, любезный, и начнешь. Вали наземь каждый третий мешок.
– Грабят, грабят! – попытался было возражать крестьянин, но ему в шею уперлась казачья пика.
– Прости, отец, – сказал ему Шурка. – У меня раненые, сироты и по подвалам те, у кого даже меди нет.
Сия крутая мера должна была бы ожесточить поселян и на время развернуть их возы обратно от города. Ничуть не бывало. Народец долго придерживал товар и теперь отдавал хоть по довоенной цене. Покупатель потихоньку возвращался в столицу.
Другим благодеянием Шурки для человечества был арест всех, кто приехал с пустыми телегами – грабить. Их похватали гвардейские казаки, и Чернозубов-младший послал Шлему справиться, что делать дальше?
– Пусть вывозят с улиц мертвые тела. Конскую падаль тоже не забудут, – распорядился генерал. – Зарывать где-нибудь возле Марьиной рощи, не ближе.
– Таким образом вы избавите Москву от трупов, крестьян от греха, а жителей от эпидемии! – воскликнул князь Шаховской, до сего дня тершийся в ополчении, а теперь представлявший при коменданте московское дворянство.
Бенкендорф восхитился сам собой. Впервые в жизни ему поддакивали, ловили слова на лету, успевали указать на мгновенный успех. Приятно!
Раненые из Новодевичьего сдались вполне мирно, когда узнали, что их накормят. А то обложились порохом, обещали порезать всех русских, которых сами же испоместили у себя под боком.
Обошлось. Всех, кого удалось спасти, перенесли в Странноприимный дом князей Голицыных напротив Нескучного сада. Там Шурка случайно наткнулся на артиллеристов из Всех Скорбящих Радости. Храм погорел, священник спасся и теперь пытался разгрестись на руинах. Капитан умер, а барышня ходила за бесчисленными болезными – своими и чужими. Глянув на ее спокойное бледное лицо, Бенкендорф вспомнил: «Бог мою судьбу знает». «Знал бы Он и мою!» Все люди, как люди – живут, умирают. У него же…
На казачков можно было положиться, только когда они гоняли крестьян с подводами. У самих глаза завидущие, руки загребущие.
