«Вы, яко лицо, от местных властей не зависящее и наделенное воинской силой, можете выступить следователем, не подвергаясь прискорбному давлению преступников. Посему Вам вверяется…»
Ревизия.
К конвертам прилагалась куча ордеров, удержать которые в руках мог только опытный картежник. А Шурка им не был: еще с юности блюл запрет Марии Федоровны. Вдовствующая императрица понимала: если дать воспитаннику играть, он просадит последнее. Такой характер. По молодости Бенкендорф еще крепился. С годами – само отлегло.
В город вступали утром, около девяти. С песнями, с литаврами, с развернутыми знаменами. Обыватели встречали их вяло, без взрыва патриотических чувств. Без цветов, что по зимнему времени понятно. И без сорванных с голов шапок, что ни в какие ворота не лезет. Даже барышни в каких-то, не приведи бог, блеклых платьях!
Офицеров ждал праздничный обед в губернаторском доме. А солдат – на квартирах, отведенных под постой. Уже на следующий день служивые рассказывали, что обыватели хоть и угощали, но все как-то косились то на печь, то на буфет – кабы не съели последнее.
Бравин с первой минуты вызвал отвращение неуклюжими манерами медведя на шаре: вроде и крутится, и лапкой машет, а клыки едва прячет, ворчит, порыкивает… При вступлении гостей в зал, где на длинных столах были расставлены закуски и напитки, он так цыкнул на буфетчиков, не успевших доразложить вилки и ножи, что мигом открылась его наглая самоуправная натура.
Пока господа командиры пили-ели и говорили приветственные тосты, братаясь с местным чиновничеством, Александр Христофорович позвал губернатора в его собственный кабинет. Позвал просто. Без извинений. Как начальник. И одним этим расставил точки над «i».
– Не дерзаю отвлекать вас от приятного времяпрепровождения. Но имею к вам ряд высочайших повелений.
Бравин сел бы, если бы мог. Но пришлось идти, и не впереди, как хозяин, показывая дорогу, а семенить сзади, все время упреждая: «Теперь налево, ваше высокопревосходительство. Вот в эту дверь. Позвольте отворить».
Кабинет на втором этаже Губернского правления был хорош. Просторен. Тих. С турецким ковром на полу во всю ширь комнаты. С дубовым темным столом у окна и другим – длинным, чуть ниже первого, для совещаний с чиновниками. С зеленью сукна, штор и обивки. Ему бы, Шурке, такой кабинет! Солидно. Сам себя уважаешь!
Бравин попытался пройти к начальственному креслу, но Бенкендорф не позволил, сделав шаг вперед и как бы преградив путь. Обоим пришлось стоять, но это больше соответствовало положению.
– Я имел счастье в дороге получить приказание Его Императорского Величества ревизовать вашу служебную деятельность, ибо…
Генерал разложил перед губернатором и высочайшее повеление, и ордера из Сената, и, наконец, копии с прошений местных жителей. Читая последние, Бравин явственно прошлепал губами: «Шельмы!» – но вслух ничего не сказал.
Он не был ни удивлен, ни испуган. Напротив, выпятил грудь и чуть презрительно бросил:
– Расследуйте. Препятствовать вам не станут. – В том смысле: я распоряжусь, и не станут. – Но вряд ли вы сыщете хоть одного человека, который гласно подтвердит, что приложил руку к этим жалобам.
– Что уже само по себе подозрительно, – парировал генерал. – В любом городе есть недовольные. Если таковых не имеется, значит, им зажали рот.
– Ищите, – повторил Бравин. – Да обрящете.
Сия наглость разозлила Александра Христофоровича. Уж поверьте, обрящет! Сегодня же отправит офицеров по уездам собирать показания. И ночевать в этом городе не станет. Поедет прямо в жерло вулкана, который вот-вот начнет плеваться лавой и горячими камнями. В Нижнедевичий уезд, полностью заселенный государственными крестьянами.
То, что Бравин вздумал драть с казенных мужиков, как с собственных, – полбеды. Ни один помещик свою скотинку до разорения не допустит. Но губернатор удвоил поборы: и казна сыта, и ему прибыток. Только вот мужички что-то стали дохнуть. Ударились в бега. Их жалоба и была главной. Она обожгла царю руки. Еще год-два такого произвола, и целая губерния не сможет платить налоги. Бери, да знай меру! Оставляй копейку на разживу. Раз Бравин этого не понимает, значит, он не только жаден, но и глуп.
Предполагалось, что сам командующий дивизии поселится в губернаторском доме. Но теперь, в виду следствия, Бенкендорф избрал резиденцией трехколонный особняк купца Мышкина, торговца сырой кожей. Велел заносить вещи, благо их – пара тюков да Потапыч. Но сам даже на ночь не остался. Только сменил одежду.
И вот в этот краткий миг, когда порядочные люди друг друга не тревожат, явился хозяин – мужик степенный, в бороде, с серебряной медалью на голубой ленточке – партизанил в окрестных лесах. И начал ныть под дверью. Де, барин, не верьте ни слову, губернатор – чистый зверь, Аттила-гунн, бич Божий, наказание нам за грехи.
Бенкендорф вынужден был пустить Мышкина и осведомился о бане. А то он – свинья свиньей. Купец возрадовался, что генерал с немецкой фамилией не моется в тазу. Ведь таза-то у него нет, и где бы достать в человеческий рост – неясно.
