Шурка старался не связываться с Иловайским. Тот, уступив генерал-майору команду, считал нужным вознаградить себя за претерпение. А посему, расположившись на Тверской в богатом доме Белосельского, рассылал старшин с командами в рейды, откуда они приезжали гружеными, как из неприятельских земель. На любой спрос следовал ответ – французские подводы. Отбиты и возвращены в столицу храбрыми донцами.
– Храбры твои ребята кур ворованных резать, – не сдержался однажды Бенкендорф.
В сопровождении Сержа он только что вернулся из Воспитательного дома и застал командира иррегулярной конницы за весьма странным занятием. Иловайский сидел на первом этаже в танцевальном зале. Сквозь черный флер копоти с лакового плафона над его головой просвечивали полногрудые, задастые нимфы, на которых казаки по временам бросали хищные стыдливые взгляды.
– Ни дать ни взять турчанки, – откомментировал командир. – Черные и есть за что подержать.
Эта сентенция не отвлекла генерал-майора от главного. Прямо на полу перед «батькой» громоздились две кучи из окладов, чаш, потиров, цепей и прочей утвари. Являвшиеся поминутно казаки подносили ему узлы и плетеные короба, набитые драгоценностями. Иловайский разбирал: что поценнее, клал одесную себя, а что попроще – ошую.
– Что это, Иван Дмитриевич? – вопросил генерал-майор. – К чему такой дележ? Все сие следует отдать духовному начальству, ведь из московских церквей краденое.
– Э-э, батюшка, – хитро прищурился казак. – Нельзя. Я дал обет, если Бог сподобит меня к занятию Москвы от неприятеля, все, что побогаче, употребить на возведение собора Пресвятой Богородицы на Дону. А обет надо держать.
– Это уж ни в какие ворота не лезет! – вскипел Бенкендорф. – Здесь вы Богородицу ограбили, а там хотите ризами одеть?
– Обет – дело святое, – невозмутимо покачал головой Иловайский.
Шурка закусил губу. Они с Сержем вышли из зала и остановились у дверей.
– Если бы Винценгероде не был в плену, он бы смог пресечь, – кипел генерал. – Его Иловайский считает старшим. А я на птичьих правах: волен слушать, но поступать по-своему.
Князь попытался утешить друга. Куда там, тот предался земле.
– Мне без казаков никуда. Значит, пляши под их дудку. Но этого терпеть нельзя. Все сгинет на Дону, в его подвалах!
В пору было признать поражение и удалиться посрамленным. Но Шурка быстро взял себя в руки.
– Баш на баш, Иван Дмитриевич, – сказал он, вновь входя в зал. – Я закрою глаза на ваш обет, а вы немедленно отрядите свой полк вдогонку изюмским гусарам тревожить отступающего врага. Иначе интенсивного преследования не получится.
Иловайский встал, торжественно пожал генерал-майору руку и кликнул старшин.
На третий день к коменданту привели полусумасшедшего старика, который, по словам лейб-казаков, рвался в Кремль.
– Зачем тебе туда, отец? Там ничего хорошего, – дружелюбно сказал ему Александр Христофорович. – А помолиться, ты помолись издалека. Надо сначала свято место прибрать.
– Все сожгли, все, – твердил несчастный. – Я строил, а они сожгли. Хоть дворец-то сохранился? Хоть…
Несмотря на крестьянский армяк, гость производил впечатление образованного, даже благородного человека.
– Спасибо, Воспитательный дом оставили. Хоть университет частью цел.
– Вы кто? – Бенкендорф встал, уже понимая, что нехорошая догадка верна.
Обнаружилось, что казаки доставили архитектора. Матвей Казаков, крестный всей Москвы. Каждого дворянского гнезда. Вся жизнь тут. Была и сгорела за несколько дней. Несчастный не мог усидеть. Явился на пепелище. Ходил, не узнавая мест. «Здесь мы… а здесь».
– Накормите его, – распорядился комендант. – И проводите за караулом в Кремль. Пусть увидит: не все сгорело.
Там бедный зодчий пал на колени перед дворцом и воздел было руку для крестного знамения. Но опомнился, что хочет креститься на свои творения. Минуту помедлил. Плюнул и повернулся к соборам. Его красные слезящиеся глаза едва различали помутненное от копоти золото. Тогда-то Шурка понял, что, кому и зачем дается. Горда Москва. Красна Москва. Черна Москва. Убога.
Две недели он, как умел, наводил порядок. А хаоса становилось только больше вместе с возвращавшимися в город беженцами. Холода крепчали, жить им было негде, есть надо. Посему Бенкендорф несказанно обрадовался, когда в столицу прибыл граф Федор Голенищев-Кутузов, прежде генерал-полицмейстер, а ныне уполномоченный государем комендант.
– Премного, премного вам благодарен, – граф тряс предместнику руку. – Управление, конечно, военное. Но другого и ждать нельзя. Я укажу в докладе на высочайшее имя, что только вашему попечению мы обязаны спасением Кремля от новых взрывов.
– Я буду вознагражден хотя бы тем, что господин Ростопчин сюда не вернется.
Кутузов крякнул.
– Но все же он большой патриот…
– Боюсь, у меня иные понятия.
Полицмейстер топтался. Было видно, что в душе-то он согласен, но его уже успели убедить, склонить к обратному.
