Новость воскресила в хозяевах самые радужные надежды. Они непритворно жалели Мишаню. И без приязни поминали госпожу Дунину.
– Я ведь теперь становлюсь вашим дальним родственником, – сказал Бенкендорф. – Женюсь на вашей троюродной кузине госпоже Бибиковой. Так что передача мною вашего прошения вполне естественна.
Авдотья всплеснула руками. По ее понятиям, Елизавете Андреевне привалило счастья. Генерал в душе посмеялся: в Водолагах так не считали.
Его людей разместили и накормили самым достойным образом. А дом господина Рожина в полном смысле слова оправдывал поговорку: не красна изба углами. Пирогов было море, и все творила хозяйка. В этой семье у многих оказалась легкая рука.
– Вы, случаем, ничего не слыхали о господине Синявине? – спросил Бенкендорф, когда они с отставным гусаром на треть опустошили штоф вишневой наливки: за будущее родство.
– Из Конь-Колодезя? Соседи мы. Да только… Храни Бог от такого соседства!
– Почему?
Муж посмотрел на Авдотью. Та кивнула, мол, можно, свой.
– Мужики его взбунтуются, за нашими тоже не заржавеет. Изувер он. Намедни двух дворовых укокошил. Так даже отпеть не дал.
Генерал отставил стакан и прислушался с интересом. Беспокойство соседей было понятно. Сами они худо-бедно ладили с крестьянами. Без особой любви, конечно, но и до бунта дело не доходило. Все по обычаю.
А тут сидит заноза: что ни день, то новые самоуправства. Доведет холопов до красного петуха, за ними и другие потянутся, из спокойных с виду сел. Землицы-то хочется всем, а хозяева давно поперек горла.
Ненависть тлела под спудом, и нельзя было позволить ей вырваться наружу. Погорят все: и помещики, и крестьяне, и правительство. Генерал только что ладонями забил пламя в казенных деревнях. Нет, Рожин не понимал всей опасности: полыхнет в Конь-Колодезе, разве Нижнедевичье останется в стороне? Это только в министерстве государевы и помещичьи мужики распиханы по разным папкам. А на деле – вот они, все вместе.
– Что за дворовые? Почему без отпевания? – мрачно осведомился генерал.
Ему рассказали, что знали, поминутно кивая то на ключницу Глашку, у которой подруга в Колодезе, жена кузнеца Тихона, как бишь ее? То на мужиков, возивших в город соты, да повстречавших колодезных с телегой мороженых гусей, а те им за большую тайну и шепнули…
– Гуси-то для предводителя, – осуждающе качала головой Авдотья. – Всем насовал, всех задобрил, Синявин-то. Чтобы никто его к ногтю не прижал. А ведь смертоубийство. Грех какой!
Утром, едва развиднелось, генерал отбыл в Конь-Колодезь, вооружившись проводником и взяв с Рожина обещание, по первому его приказу – запиской ли, на словах ли – сзывать соседей к Синявину, ибо дело гнилое, и нельзя, чтобы мужики в него встряли. Одного же из своих верховых командир послал в Воронеж, велев вести две роты, не меньше.
Господин Синявин, дядя Мишеля, пребывал в состоянии перемежающейся надежды на милость Провидения и крайнего страха. Он испугался уже тогда, когда распорядившись дать при наказании тридцать ударов, понял: провинившиеся мертвы.
Покричали и отдали Богу души. Что ж теперь делать? Сокрыть преступление? Или идти под суд? Да они сами, прохвосты, виноваты! Не привезли в означенный день оброка!
Еще осенью было дело. Тогда молва и побежала, де, господин Синявин, бывший флотский офицер, запорол насмерть своих мужиков и попу приказал молчать: и тебя, долгополого, сгною, только сунься. Так и вышло, что с языка на язык добралась весть до Питера.
Сколько таких умельцев кнутом вышибать из оброчных деньгу? Но следствие повели только о дяде командующего Оккупационным корпусом.
Посмотрев в хмурое лицо гостя, хозяин Конь-Колодезя сразу понял, что уповать на родство не приходится. Нет, не домашнего, не своего человека привел Бог. Приезжий, может, кому и друг, но не господину Синявину. Уж прости, Мишель, воля государева.
– Вы теперь же покажете мне место, где закопали людей, – отрезал Бенкендорф. – И молитесь Богу, чтобы к одной вине не прибавилось еще чего.
Помещик втянул шею. Отнекиваться не имело смысла. Всю прислугу привели к крестному целованию, мол, попробуйте только солгать. По их словам выходило, что барин не зол, но горяч и самоуправен. С отходниками расправился не по умыслу. А битье коровьим кнутом – здесь дело привычное. Тридцать ударов только многовато. Ну, десять, ну, двенадцать.
Пошли искать яму. Земля оттаяла не везде. Пришлось отогревать кострами. Потом стучать ломом. Наконец, на свет Божий предстали останки двух мучеников со связанными руками.
– Молитесь, – повторил Бенкендорф помещику. – Если откроется, что вы похоронили их еще живыми и они умерли от удушья…
Синявин повалился в ноги. Нет! Он такого не делал! Все свидетели! Мертвыми были! Мертвыми!
Осмотр подтвердил: скончались от побоев. Что хозяина также не украшало. Но из утонченного злодеяния переводило дело в разряд бытовых: не рассчитал маленько, вошел в азарт.
На душе у генерала было пакостно. В тот же вечер он приказал снять копии со всех документов следствия и, сопроводив их личным письмом, отправил в Париж. Суди меня, Миша, если можешь.
