Тогда же под диктовку Бенкендорфа раскаявшийся душегуб написал царю покаянное послание, где укорял себя в горячности, а сокрытие преступления объяснял страхом: «Не будучи никогда тираном, имел я, имярек, несчастье в минуту запальчивости учинить наказание строгое, умолчание о котором явилось следствием моего отчаяния».
– Ваши имения возьмут под опеку, – объявил генерал. – Но самому вам, возможно, по милосердию Его Величества удастся избежать суда, клеймения и ссылки. Большего для вас сделать не могу.
«И не хочу!» – едва не сорвалось с языка. Но это было бы ложью. Больше всего на свете Бенкендорф хотел оставить Мишкиного дядю прозябать в Конь-Колодезе и не поднимать дрянь, которая теперь неизбежно будет всплывать при каждой встрече друзей. Страшно было даже думать: мать Воронцова – родная сестра этого изувера. И в чертах друга есть что-то от этих презрительно поджатых губ, тонкого носа, узкого лица. Миша, Миша, который не то что руку на слуг не поднимал, солдатам говорил: «Вы»!
В раздерганных чувствах Бенкендорф уехал из Конь-Колодезя. Хорошо если бы в Харьков – нет, торчи в Воронеже, где теперь квартирует дивизия. Карауль царскую милость.
Александр Павлович выдержал паузу. Решение по делу Бравина состоялось быстро. А вот с Синявиным, паче чаяния, вышла заминка. Был подписан указ о принятии его имений в опеку. Но в силу документ вступал только по особому распоряжению императора. Помещик до поры остался дома. Без надзора.
Приговор подвесили на нитке, и Бенкендорф знал, для кого. Командующему Оккупационного корпуса показывали, что в любой момент веревочку могут перерезать, и меч правосудия упадет на голову виновного. А пока… пусть ваше высокопревосходительство придержит свой острый язык. Пусть последит за офицерами, за дисциплиной во вверенных войсках.
Шурка отлично понимал царскую логику. Понимал ее и Михаил. Там, в Париже, он получил от друга пакет. Не спал пару ночей. Все ходил по кабинету, рассуждал сам с собой: а как бы поступил он, если бы было поручено… Пока вдруг резко не затормозил у стола и не схватился руками за крышку.
Сама присылка копий документов была нарушением. Страшным. На которое Шурка пошел только ради него. И у Бенкендорфа не было ни малейшей надежды сокрыть этот шаг. Он знал, что о нем донесут в Петербург. Тем не менее…
Александр Христофорович сделал то, что должен был сделать: подвел дядю-свинью под суд. Но сейчас его терзал только один вопрос: простит ли друг Миша? Плевать на государя!
Вот что заключал этот конверт, это письмо, полное извиняющихся интонаций, это настороженное молчание, слышное от Воронежа до Парижа.
Поняв, Воронцов разом сел писать ответ: «Добрый Шура, мы оба знаем, за что нам это. Мало ли выдавалось напастей? Переживем». Он кланялся невесте, целовал друга, от сердца заявлял, что брат матушки заслужил худшего, и ему, Воронцову, стыдно.
Получив отпущение грехов, Бенкендорф чуть не запрыгал на одной ноге. Старые уже. Обоим четвертый десяток, а все цепляются друг за друга, как на Кавказе двадцатилетними!
Но «поклон невесте» вогнал генерала в тоску. Государь все тянул. Все не отвечал. Наказание за посылку документов в Париж?
Между тем в дивизию пришли экземпляры «Военного журнала», где Бенкендорф сподобился опубликовать «Записки» о двенадцатом годе. Он караулил с первого номера, но текст появился только в третьем. Раньше казалось: счастливее него человека не будет. Все прочтут! Готовился краснеть от смущения и дарить каждому встречному-поперечному, непременно оставляя автограф. Теперь… все мысли о другом.
Наконец государь смилостивился. Мария Федоровна ли его уломала? Самому ли стало стыдно? Все сроки вышли.
После долгой-долгой паузы воспоследовало разрешительное письмо. Шурка белым лебедем рванулся в Водолаги и нашел Елизавету Андреевну столь же прекрасную, но несколько… раздобревшую.
Разом стали ясны и странные умолчания в письмах. И загадочная холодность, деланость стиля.
– Ты нас совсем напугал, – укорила его Би-би. – Тебя нет и нет. А маму все дразнят.
Он этих
– Вас обижали?
Катя шмыгнула.
– Только Меллеры заступались и бабушка всех заткнула.
Вот этого от грозной Марии Дмитриевны Бенкендорф не ожидал. Но хозяйка Водолаг не дала племянницу в обиду. Сказала, что рожать детей – для бабы дело законное. Не приедет жених, будут Бибиковы. Хоть какой от фамилии прок!
Жених приехал. С разрешением государя.
– Долго вымаливал? – не без презрения осведомилась Дунина.
– Выслуживал, – огрызнулся Шурка.
Ему было обидно.
– Всех злодеев на чистую воду вывел? – продолжала трунить генеральша. – Ну иди, иди, обнимемся. Не держи сердца-то. Я тут, как умела, ее берегла.
Бенкендорф был благодарен.
Приехали Меллеры, которые уже месяц как жили семейно. Стала подтягиваться другая родня. Начались приготовления к свадьбе. Православное венчание прошло в Водолагах. Потом молодые повлеклись в столицу, чтобы уже там в окружении родных жениха стоять в лютеранской кирхе и вновь потеть, слушая наставления.
