– А ну цыц всем! – рявкнул командир. Ему трудно было слушать сеньору, пока окружающие не уймутся. А расслышав, он выкатил глаза на лоб и обвиняюще уставился на Сержа, будто тот лично заварил кашу.
Оказалось, среди пленных сынов Авзонии казаки добыли того самого кастрата, который услаждал за обедом слух Бонапарта.
– Тарквинио! – вопил он. – Меня зовут Тарквинио. Я оперный тенор.
Но серебристый голос, приятность безбородого лица и общая округлость форм ввели донцов в заблуждение. Они даже затеяли драку за обладание Дульцинеей. Победитель увез ее на своей лошади в расположение корпуса. Однако товарищи преследовали счастливца, заявляя, что тоже имеют право на добычу. Делись.
– Вот уроды! – молвил Серж. – Суди их теперь!
– Они не более чем простодушны, – возразил друг. – И по грубости далеки от пороков столичной жизни.
Ему пришлось усадить казаков у котелка и, понизив голос, объяснить, что такое кастрат.
– Мудрено, – протянул Чернозубов-младший. – Так он еще и поет?
– Вот у турок…
Оказалось, ребята знают больше, чем предполагал командир, и мигом сделали заключение, основанное на встречах с агарянами.
– У Бонапарта был гарем? Тот-то он долго из Москвы не шел.
Бедного Тарквинио признали поющим евнухом пассий Наполеона. К нему преисполнились сочувствия. Сумели даже принести понятные извинения.
– Наше вам, – поклонился Чернозубов. – Не серчай, если чего. Всякому своя судьба. Зато ты поешь.
В их нехитрых мозгах намертво спаялись голос и скопчество, мол, Бог посылает за претерпение. Идучи восвояси, донцы долго рядили, согласился бы кто-то отказаться от естества ради дара свыше.
– Их родители продают, – пояснил мужикам Серж. – В Италии песельников, как у нас в Малороссии, даже больше. Бедные семьи за деньги…
– А на что?
– В церковных хорах изображают ангельские голоса.
Казаки неодобрительно загудели. Вот они какие, кафолики! Ну ж, ничего. Польша близко.
– Теперь будет петь для нас, – решил Бенкендорф. – Присоединим к оркестру.
За Тарквинио приглядывали, даже опекали. Лунными вечерами, при дороге, на биваках он выводил для служивых арии. Ему подпевали нестройно и дико. Шурка не раз заставал тенора чиркающим в тетрадку нотные значки.
– Ma belle! – повторял он. – Какая музыка!
В тот же вечер случилось еще одно событие. Куда менее забавное, чем Тарквинио.
Только вернулись к котелку, в котором, по правде, ничего, кроме пшена, не было, как из лесу выехал изюмский гусар, следовавший в свое расположение, но якобы заплутавший.
В седле перед собой он держал девочку лет шести и раздраженно шарил глазами окрест.
– Здесь наводчица Василиса служит? – хрипло осведомился гусар, после того как отдал честь и отрапортовал как положено.
Василиса крутилась возле телег с харчами и недовольно совалась то в один мешок, то в другой. Бенкендорф остановил ее жестом.
– А чего надо?
– Дак вот, – изюмец почти в отчаянии указал на ребенка. – На дороге подобрал. Ползла к своим. К Смоленску.
На девочке не было ничего, кроме легонького батистового платьица.
– Ты бы ее хоть ментиком прикрыл, – укорил генерал.
– На что? И так дохлая.
– Так чего привез?
– Может, оклемается.
Железная логика.
– Нам только дочери полка не хватает! – сплюнул Серж.
– Не возьмете, я ее сейчас же шарахну головой о дерево, и всех бед, – сообщил гусар.
– Не дам! – завопила Василиса от телеги и с проворством, которого от нее никто не ожидал, очутилась возле командирского костра. – Ваше высокопревосходительство! Ну отдайте мне. Я ее на возу схороню, мешками завалю. Никто не узнает. Что ж ей теперь помирать?
Жалостливый бабы народ, особенно до младенцев.
– Бери, – растерянно согласился Шурка. – Только она, и правда, уже Богу душу отдала.
– Не боитеся. – Василиса отобрала ребенка у гусара, а когда тот поехал, показала ему в спину огромный шиш. – Спирт у вас остался?
Поехало! Вместо того чтобы господа офицеры сами выхлебали, пришлось делиться. Дитя растерли и завернули в шинель – очень правильное решение – пропотеет, там видно будет: жилец – не жилец.
Крошку звали Мари. Она примостилась в обозе и не подавала о себе вестей даже хныканьем. Василиса всякую минуту наведывалась туда. А когда можно, то и сидела рядом. Однажды командир заглянул и был потрясен до глубины души: у Мари сошли помороженная кожа, ногти и даже волосы. Потом потихоньку начали расти новые.
– С ней беда приключилась, – твердила Василиса. – С родителями брела за отступающими. Ночью сидели у костра, тут казаки. Всех побили, она уползла.
Оставалось тайной, как девка поняла бессвязное лепетание по-французски. Самой Василисе казалось, что дитя очень даже просто все объясняет. Бенкендорф распорядился выдать исподнее для лысого ребенка и думать забыл о Мари. Устроили цирк! Немецкий оркестр, кастрат, баба, стреляющая из пушки, еврей-ординарец, у которого везде родственники. Наконец, плешивая девочка.
– Мы могли бы выступать дорогой до Парижа, – ржал Бюхна.
