Мне очень трудно было спросить у отца, как я был одет в тот день, когда меня украли. Если бы я задавал этот вопрос без всякой мысли, всё было бы просто, но как раз эта тайная мысль и делала меня застенчивым и робким.
Но вот однажды, когда холодный дождь заставил нас вернуться домой раньше обыкновенного, я набрался храбрости и завёл разговор о предмете, вызывавшем во мне такую мучительную тревогу.
При первых словах отец пристально посмотрел мне прямо в лицо, как он это делал обычно, когда его задевало то, что я ему говорил. Однако я выдержал его взгляд лучше, чем предполагал. Он быстро подавил свой гнев и улыбнулся. Правда, в этой улыбке было что-то жестокое, но всё же он улыбался.
– В моих розысках мне лучше всего помогло то, что я мог точно описать одежду, в какую ты был одет, – произнес он. – Кружевной чепчик, полотняная распашонка с кружевами, одеяльце и платьице из фланели, шерстяные чулки, вязаные башмачки, шубка с капюшоном из белого кашемира, с вышивкой. Я очень рассчитывал на метку «Ф. Д.», то есть Фрэнсис Дрискол. Но метки были предусмотрительно отрезаны той, которая тебя украла; она считала, что это помешает тебя найти. Пришлось предъявить твоё свидетельство о крещении; его мне вернули, оно у меня здесь.
И он с необычайной любезностью начал рыться в ящике, а затем подал мне бумагу с печатями.
– Если вы разрешите, пусть Маттиа мне её переведёт.
– Охотно разрешаю.
Из перевода, который кое-как сделал Маттиа, я узнал, что родился в четверг 2 августа и был сыном Патрика Дрискола и его жены Маргарет Грэнж.
Каких ещё доказательств можно было требовать!
Тем не менее Маттиа, по-видимому, этим не удовлетворился. Вечером, когда мы ушли в нашу повозку, он снова приник к моему уху, как он это делал всегда, когда ему нужно было сообщить мне что-нибудь по секрету, и прошептал:
– Хочешь, я тебе скажу одну вещь, которая не выходит у меня из головы? Ты не ребёнок господина Дрискола – ты ребёнок, украденный им.
Я хотел возразить, но Маттиа уже взобрался на свою койку. Если б я был на месте Маттиа, я бы так же фантазировал, как он, но я не мог себе этого позволить, поскольку дело касалось моего отца.
Что может быть ужаснее сомнений! А я сомневался во всём, хотя и не хотел сомневаться. Был ли этот человек моим отцом? Была ли эта женщина моей матерью? И эта семья – моей семьёй?
Мог ли я предполагать, что когда-нибудь буду горько плакать оттого, что у меня есть семья!
Как узнать правду? Я был не в состоянии разрешить мучившие меня вопросы.
На сердце было бесконечно тяжело, а между тем приходилось петь, играть весёлые танцы, смеяться и паясничать. Лучшими днями для меня были воскресенья, потому что по воскресеньям музыка на улицах Лондона запрещалась и я мог спокойно предаваться печальным мыслям, гуляя с Маттиа и Капи.
Я мало походил теперь на того мальчика, каким был ещё несколько месяцев назад.
В одно из воскресений, когда я собрался уходить с Маттиа, отец остановил меня, сказав, что я ему понадоблюсь, и отправил Маттиа гулять одного. Дедушка мой находился в своей комнате, мать ушла куда-то с Энни и Кэт, а братья бегали на улице. Дома оставались только отец и я. Около часу мы были одни, а затем в дверь постучали. Отец пошёл открывать и вернулся в сопровождении мужчины, который совсем не походил на его обычных посетителей. Это был хорошо одетый господин с надменным и скучающим выражением лица; на вид ему было лет пятьдесят. Больше всего меня поразила его улыбка: движением губ он обнажал все зубы, белые и острые, как зубы молодой собаки, и трудно было понять, хочет ли он улыбнуться или укусить.
Разговаривая по-английски с отцом, он поминутно смотрел в мою сторону. Но когда встречался со мной глазами, тотчас же отворачивался.
Поговорив несколько минут, он перешёл с английского на французский, на котором объяснялся свободно и почти без акцента.
– Это тот самый мальчик, о котором вы мне рассказывали? – спросил он отца, указывая на меня. – Он кажется здоровым и крепким.
– Отвечай же, – обратился ко мне отец.
– Ты вполне здоров? – спросил меня господин.
– Да.
– И никогда не хворал?
– У меня было воспаление лёгких.
– Так! Как же это случилось?
– Я провёл ночь на снегу в большой мороз. Мой хозяин замёрз, а я заболел воспалением лёгких.
– И давно это произошло?
– Года три назад.
– И не было никаких осложнений после болезни?
– Нет.
– Ты не чувствуешь порой утомления, слабости, не потеешь по ночам?
– Никогда.
Он встал и подошёл ко мне. Затем пощупал мой пульс, положил ладонь мне на сердце, прижал свою голову к моей спине и груди, попросив меня глубоко дышать, потом заставил меня кашлять.
Проделав всё это, он долго и внимательно смотрел мне в лицо, и, глядя на него, я решил, что он, вероятно, любит кусаться, так отвратительна была его улыбка.
Ничего не сказав мне, он снова заговорил по-английски с отцом, и через несколько минут они оба вышли из комнаты, но не на улицу, а в сарай.
Оставшись один, я с недоумением спрашивал себя, что означали расспросы этого господина. Хочет ли он взять меня к себе в услужение? Но тогда мне придётся расстаться с Маттиа и Капи.
