— Побольше тебя «вся такая невинная и не пускающая под свою юбку», — отпарировала Люся.
— Ненавижу тебя, — огрызнулась и, встав со стула, расплатилась за счет в кафе.
— Куда поперлась? — Люся бежала за мной.
— К маме в больницу. Пара заплатить за все больничные счета: за отдельную палату, за лечение, за лекарства, — закачала головой, с трудом борясь с желанием все бросить и остановиться. Застыть на секунду и посмотреть, что происходить вокруг. Найти что-то хорошее и, остановившись на нём, впитать положительные эмоции и немного подзарядиться. Ведь как тяжело изо дня в день просыпаться по утрам, выполнять свою работу и, получая деньги, знать, что нельзя оставить себе ни рубля. Нельзя, потому что всё идет на лечение матери, которая вечно злится и почти всегда недовольна. Нельзя, потому что остатки денег идут на оплату обучения. И держа в ладони жалкие остатки, ломаешь голову, на что их потратить, чтобы окончательно избавиться от денег.
— Зачем вообще твоей мамаше отдельная палата? Ей что, со всеми не лежится? — вскипела Люся.
— Она попросила меня.
— Попросила! Она еще смеет просить? Да она вообще знает, каким трудом тебе достаются деньги? — Люся пристально сверлила меня взглядом. — Мо!
— Нет! Я ничего не говорила.
— Мо, — Люся приобняла меня, — она изводит тебя. Трепет нервы, и плевать ей на твои трудности. Она забилась в свою больницу и сидит там, как хомячок в банке. Лечит все подряд. Ты же знаешь, что на ней пахать можно. Она ничем серьезным не больна.
— Лучше я буду платить деньги, чтобы ее лечили и лечили, чем если она выйдет и снова… — всхлипнула, кусая щеку изнутри, чтобы не сорваться на рыдания или, чего хуже, окунуться в воспоминания прошлого. Люся обняла меня, пытаясь успокоить. Но она знала, что это не так просто.
— Зачем ты пошла со мной?
— Не хочу, как в прошлый раз, искать тебя по всему городу, а потом, разбитую и зарёванную, обнаружить тебя в каком-нибудь переулке.
— Мне нужно было успокоиться и проветриться.
Вдвоем шагая в ногу, мы зашли в больницу. Скромная и стеснительная девушка с розовыми волосами и вульгарная бунтарка в коже с выбритым виском.
— Павел Николаевич, — приветствую лечащего врача своей матери.
— Мо, здравствуй, — он улыбнулся.
— Как мама?
— Хорошо. Мо, ты знаешь, что…
— Знаю, — быстро достала конверт из сумки, — здесь за все те месяцы, что я задолжала. — Можно мне поговорить с ней?
— Конечно!
С неохотой плелась за доктором по стерильным коридорам. Изредка оборачивалась и смотрела на Люсю. Вся такая грозная и важная Чайкина расхаживала туда-сюда готовая защитить меня в любую секунду.
Тихо вошла в чистую палату матери. Мишель сидела на койке, читая газету. Услышав, что в палату вошли, она убрала ее и взглянула на гостя.
— Привет, мам.
Мишель недовольно хмыкнула. Она не любила, когда ее отвлекали от чтения, даже если она делала вид, что читает.
— Зачем явилась?
— Спросить, как у тебя дела?
— Дела? Да какие к черту дела! — закричала Мишель. — Какие дела у больной женщины? А? Какие? Я знаю, зачем ты пришла! Все ждешь, пока я помру! Избавиться от меня хочешь, неблагодарная! — Мишель подскочила с койки и подлетела ко мне, хватая ее за руку.
— Я тебя выкормила! Вырастила! И никакой благодарности, никакого уважения! — Мишель брызгала слюной прямо мне в лицо, подобно рассвирепевшему животному. Но в момент наибольшей опасности для моей жизни в палату забежала Люся.
— Только попробуйте её обидеть!
— Да, я вырастила эту неблагодарную…
Люся быстро вывела меня из палаты. Я не противилась и не сопротивлялась. Не могла разговаривать. Просто послушно шла за подругой и делала все, что говорят. Не отвечала на вопросы Люси. Я даже не слышала их. В какой-то момент все жизненные рецепторы притупились, и существовала только внешняя оболочка.
Люси довезла меня до особняка Демидова. Его красота и роскошь не впечатлили подругу так, как меня, потому что Чайкина была привыкшая к этому. Она сама жила в большом особняке со своей большой семьей, но почему-то все равно чувствовала себя одинокой.
Я вышла из машины и, попрощавшись с подругой, зашла в дом. Застыла и стояла неподвижна, как статуя. Глаза бегали по кругу, осматривая доступные зрению комнаты. А потом, спустя секунду, закричала. Закричала в голос, запрокидывая голову назад и закрывая глаза. Закричала, надрывая связки и напрягая грудную клетку. Кричала до тех пор, пока не упала на колени и не зарыдала так же громко и безнадежно.
— Мо, — стоя наверху лестницы, я видел, что она сидит на полу. Почему? Что случилось? Но потом я услышал всхлипывания. Она плачет.
Я бегом спустился вниз и, упав на колени, подполз к ней, обнимая за плечи. Ее лицо пряталось за волосами. Она качала головой, не позволяя мне успокоить ее. Но когда я обнял ее и прижал к груди, она обмякла в моих руках и заплакала еще сильнее.
— Мо, прошу тебя, успокойся. Не знаю, что произошло, но это не стоит твоих слез. Мо, — мой голос так страдальчески звучал. А она плакала и плакала. Всхлипывала, тяжело вздыхала и постепенно успокаивалась.