В итоге неизбежность подобного исхода стала, как ни странно, даже успокаивать ее. Раз уж Роб все равно обречен, думала она, к нему следует относиться как бы отвлеченно – не холодно, но с определенной отстраненностью, как если бы она смотрела на него сквозь стекло. Она даже обращаться с малышом стала гораздо свободней, даже, пожалуй, немного бесцеремонно. Могла, например, взять и поехать верхом в город, привязав ребенка к груди на манер индейских женщин. Могла на целый час забыть о нем, оставив в колыбели, сделанной из ящика от кухонного стола, а потом приятно удивиться тому, что он по-прежнему жив и здоров, бодро брыкается и агукает. Ах, говорил ей тот слабый внутренний голос, в следующий раз ему так не повезет. Но ему почему-то всегда везло. В итоге мальчику исполнился год, а потом и два. Он уже вполне уверенно, вприпрыжку, бегал по двору, гоняясь за курами, и весьма презрительно относился к младшему брату, которого недавно родила Нора – это событие, впрочем, ничуть не повлияло на ее страхи и не сделало более светлыми ее взгляды на перспективы обоих малышей удержаться в этой жизни. Она была уверена, что рано или поздно – стоит ей отвернуться или же прямо у нее на глазах – над ними будет совершено некое насилие или же с ними случится какая-то беда в виде ранки от ржавого гвоздя, падения с шаткой приставной лестницы, удара лошадиным копытом. Да мало ли что могло с ними случиться! Их обоих могла – хотя об этом страшно было даже подумать – унести эпидемия дифтерита, и тогда оказалось бы, что она, Нора, все-таки была права.
* * *
К тому времени, когда она наконец почувствовала, что вновь стала самой собой – во всяком случае, позволила своей любви к мальчикам разрастаться, а не стоять с ними рядом, – Эммет вернулся к идее спасти печатный станок. Но важнее всего для Норы было то, что тот новый, скупо роняющий слова, тихий голосок стал отвечать ей, как только она начинала вести с собой безмолвный разговор.
Она понимала, что голос этот никак не может принадлежать настоящей Ивлин. В семье Ларков вообще никто особой набожностью не отличался, а у Норы, в детстве все же испытавшей воздействие религиозных верований Гуса Фолька, сохранилось в памяти представление о том, что ни духи умерших людей, ни ангелы взрослыми никогда не становятся даже в своих неземных царствах. Однако звучащий у нее в ушах голосок – нежный, прерывистый, торопливый – принадлежал, казалось, ребенку лет шести, а не такому младенцу, каким была Ивлин, когда умерла. Нора, правда, предположила, что голос этот, возможно, принадлежит какому-то другому малышу – например, индейскому, ставшему жертвой жары или какого-то несчастья, – но вскоре эту мысль отвергла: голосок всегда очень точно отвечал именно на тот вопрос, который Нора молча себе задала. Нет – это, конечно же, была Ивлин! Ивлин – какой она могла бы стать сперва в шесть лет, потом в восемь, потом в одиннадцать. Казалось, только одной Норе была дарована такая невероятная возможность одним глазком взглянуть на то, какой была бы их жизнь, если бы ее девочка осталась жива. Ивлин Абигайл Ларк. Она была бы довольно доброй, но весьма упрямой; прагматичной, но задумчивой; не слишком впечатлительной и не особенно почтительной, особенно в тот сложный период, когда ей было лет двенадцать-четырнадцать. Каким-то образом ей удалось выбраться из той вечной тьмы, в которую она невольно рухнула столько лет назад, и стены родного дома стали заботливо хранить ее от любой опасности.
Ее ум развивался в основном благодаря братьям, за которыми она наблюдала денно и нощно, даже когда они спали, и вместе с ними переживала все их детские проступки и маленькие катастрофы. Она высмеивала Нору за неумение как следует печь, каждый раз предлагала свое решение той или иной проблемы, возникшей на ферме, и даже имела собственные политические воззрения, которые порой шли вразрез с представлениями Норы. Любой вопрос как бы сразу представал перед ней в полном объеме и со всеми своими острыми углами, так что ее советы были для Норы прямо-таки незаменимы как в больших, так и в малых делах. Нора советовалась с дочерью и насчет каких-то улучшений в доме, и насчет скота, и насчет правил для наемных рабочих. А в те ночи, когда никого из мальчиков не было дома, Ивлин была готова болтать с матерью до рассвета – и для того, чтобы последнее слово все-таки осталось за нею, и для того, чтобы не дать Норе уснуть.
