Поскольку выделенный им участок был совсем новым, а все остальные ее соседки уже, похоже, имели своих постоянных посетителей, к ней никто из индейцев довольно долго не заглядывал, и лишь в начале июня Нора, кормившая грудью Ивлин, случайно обернулась к окну и увидела за стеклом чье-то лицо, буквально сиявшее любопытством. Оказалось, что это старая индианка, похоже, из племени навахо, хотя впоследствии Нора не раз спрашивала себя, с чего это она решила, что старуха именно из этого племени.
Когда час спустя Нора, закончив кормить, открыла дверь, индианка все еще была там. Она сразу же вошла в дом и уселась за кухонный стол, словно сто раз делала это раньше, и принялась рассматривать комнату, делая спокойные, но обильные замечания по поводу – во всяком случае, Норе показалось именно так – неумелого Нориного хозяйствования, которые сама Нора сочла совершенно необоснованными. Язык навахо Нора понимала не лучше, чем эта индейская женщина понимала ее английский, однако, сознавая свою молодость, она старалась вести себя учтиво, хоть и подозревала, что каждый ее жест – и чай, поданный гостье в чашке без блюдца, и упрямое стояние возле стола, и явное нежелание посидеть «в приятной компании» – является для старухи оскорблением.
Однако ничего особенно неприятного так и не случилось, и вскоре старуха ушла.
Но теперь раза два в месяц она непременно появлялась на вершине соседней гряды холмов, и Нора, заметив знакомый силуэт, моментально вешала чайник над огнем. Слава богу, говорила гостья весьма неторопливо, что позволяло Норе делать вид, что она все понимает, время от времени согласно кивать и вообще всячески проявлять гостеприимство, хотя во время этих визитов сама она оставалась практически безмолвной. И все же посещения индианки она воспринимала вполне нормально; ей даже приятно было, что в доме появилась еще одна живая душа; раздражало ее только то, что временами старуху охватывало совершенно излишнее желание понянчиться с Ивлин, которой тогда было около трех месяцев и которая в течение всего дня издавала самые разнообразные звуки – от рычания до икоты, – лежа в большом ящике из кухонного стола, который Эммет приспособил под колыбель.
И каждый раз, как в этом ящике внезапно воцарялась тишина, Нора оборачивалась к дочери, и оказывалось, что та крепко спит, закутанная в покрывало старой индианки.
– А что в этом плохого? – спрашивала Десма в ответ на возмущенные рассказы Норы.
– Но разве это не очевидно? – кипятилась Нора. А что, если однажды – предположим, из-за некого недопонимания или старческого маразма, – старуха просто откажется вернуть ребенка? Ведь нечто подобное уже случалось. И Десма может сколько угодно отмахиваться, а Эммет – смеяться, но ведь нечто подобное действительно уже случалось, хотя и в других домах, с другими женщинами. Нора сама об этом читала. И была уверена, что ее страх за дочь настолько очевиден, что старуха не просто замечает его, но нарочно дразнит Нору.
Ей не понадобилось много времени, чтобы прийти к нужному решению: отвлекать гостью от возни с ребенком она придумала с помощью своеобразного «бартера». Старуха питала большую любовь к сахару, но взамен мало что могла предложить – разве что всякие безделушки, которые Нора так и оставляла на крыльце, но, когда старая женщина появлялась вновь, поспешно расставляла их по дому.
– Надеюсь, вы все-таки нашли общий язык, – пробормотал Эммет, расплатившись в торговом центре по совершенно немыслимому счету. – По-моему, за этот месяц мы скупили весь сахар в округе. – Что ж, такова цена дружбы, хотела ответить Нора, но промолчала, проклиная себя за то, что только что создала новый прецедент: вместе с сахаром подарила старухе еще и кофе в зернах. Так что, когда старая женщина снова объявилась у нее в доме, она попробовала отступить от привычки делать столь щедрые подарки. Это, однако, привело к чему-то вроде ссоры: старуха страшно разволновалась и принялась показывать в сторону кухни. А в следующий ее визит и вовсе произошло великое событие: она подарила Норе замечательное, тонкой работы одеяло. Но когда она попыталась завернуть в это одеяло Ивлин, Нора вместо девочки поспешно сунула ей в руки пакет сахара.
И сразу же почувствовала, что, скорее всего, оскорбила этим старуху – хотя даже полоумный догадался бы, что подобный обмен носит примирительный характер. Но старая индианка, видно, поняла, что если возьмет этот пакет, то ей так и не разрешат взять девочку. Вид у нее был в высшей степени удивленный и растерянный, и Нора, заметив, что старуха обиделась, была вынуждена сунуть ей второй пакет сахара. Но когда стало очевидно, что требуется и третий пакет, она не выдержала, и гнев тут же взял над ней верх. «Двух вполне достаточно», – сухо заметила она, разумеется, по-английски, хотя смысл и без слов уловить было нетрудно. Старуха начала протестовать, и тогда Нора, не выпуская из рук Ивлин, стала теснить индианку в сторону двери.
