Иной раз, вспоминая Джорджа, я начинаю подозревать, что проявил по отношению к тебе, Берк, большую несправедливость, без конца пичкая тебя всякими рассказами о мертвых. Вот Джордж в пути, например, часто пел своей Майде песни или что-то рассказывал ей – например, объяснял принцип движения небесных светил. Наверное, к тому времени, как они перебрались в Техон, эта мудрая старая верблюдица уже и до ста считать научилась.
А чему научился у меня ты? Что нового, собственно, ты от меня узнал? Разве что обрел привычку держаться замкнуто и все время поглядывать с опаской через плечо. То, как сложилась моя судьба, стало самой большой и незаслуженной неудачей в твоей жизни. Я ведь всего и умел – мгновенно собраться, почуяв, что обстоятельства обернулись против меня. Я всю свою жизнь оглядывался, опасаясь шерифа Джона Берджера. Даже когда он уже перестал быть в моих глазах официальным представителем закона, даже когда те Территории, которые мы без конца пересекали из конца в конец, обрели вполне конкретные границы и право именоваться штатами, даже когда закончились все войны и все индейцы были загнаны в резервации.
Сколько же часов я потратил, обдумывая, что сказал бы Берджеру, если бы он наконец нас нагнал! Но уж тогда я рассказал бы ему все. Я бы замучил его своими рассказами – хотя бы за то, что он всю жизнь не давал мне покоя, все нас с тобой разыскивал.
А когда это наконец произошло – когда в «Красном медведе» он подошел, сел ко мне за стол и поставил свою кружку рядом с моей, – что я сумел ему сказать?
Ничего!
– Я видел там твоего друга, – сказал он, – и догадался, что наконец-то тебя нашел. – Он подтолкнул ко мне кружку веснушчатой рукой. Он и в прошлый-то раз, когда я его видел, казался стариком, а теперь, похоже, совсем выдохся. Но, как известно, старый волк – это все еще волк.
– Извините, но я вас не знаю, – сказал я.
– Зато прекрасно знаешь, что ордер на арест станет недействительным, если его не будут каждый раз подписывать заново. – Это я действительно знал, а он продолжал: – В общем, тот судья, что подписывал на тебя ордер, уж два лета как умер, и мне так и не удалось найти такого, кто захотел бы мне новый ордер выписать. Похоже, не таким уж важным убийцей ты оказался. И все же. Я давно чувствовал, что ты где-то поблизости. Ну вот наконец мы и встретились.
– Мне кажется, мистер, вы меня с кем-то путаете.
Он наклонился ко мне совсем близко:
– Да я бы тебя где угодно узнал! Даже без этого твоего безобразного чучела, что тебя там ждет. А все ж не твоя физиономия столько лет не давала мне спать по ночам. Мне все тот парнишка мерещился, которого ты убил. Я его видел еще живым, когда врачи спасти его надеялись. Хирургам пришлось напрочь вырезать те ошметки, что у него от глаза остались. Ты ведь ему этот глаз, можно сказать, внутрь черепа вбил. Он, бедняга, горел в лихорадке, гадил под себя и кричал во сне несколько недель, пока не умер. А ты где-то прятался, посмеиваясь, ибо у тебя так и не хватило духу тогда вернуться и посмотреть, что же вы натворили. Неужели ты не чувствовал, что Господь уже коснулся твоего плеча и теперь тебе нужно попросту пойти и сдаться?
– Извините, мистер, – сказал я. – Но я точно не тот человек, которого вы ищете.
Он покивал:
– Я гонялся за тобой в Миссури. В Техасе. В Монтане. В Неваде. В Калифорнии. Хоть и не скажу, что больше ни о чем другом не думал. Ты был даже не самым гнусным из тех сволочей, что мне встречались. Но именно ты служил мне вечным стимулом. Все плохие парни рано или поздно признаются кому-то в своих грехах и ничего не могут с этим поделать: они просто не в силах хранить все это в себе. Или же они так и остаются плохими парнями и гибнут от руки своего врага. Но таким ты мне никогда не казался. Иногда мне даже приходило в голову, что ты, может, и жив-то остался, потому что я все время на хвосте у тебя висел? Возможно, если б я сумел заставить себя забыть о тебе, ты просто спокойно продолжал бы жить и в итоге умер бы своей смертью. Однако этого не произошло. Я знаю, кто ты такой, Лури Мэтти. Может быть, я последний из тех, кто это знает. И я непременно заберу тебя с собой в могилу и там уничтожу тебя своим молчанием.
Все, что я мог ему сказать, все, что я столько лет готовился сказать ему, – все моментально вылетело у меня из головы. В эти минуты я мог думать только о том, что передо мной, наверное, последний человек, который будет помнить, что я был братом Хоббу и Доновану. И когда этот человек умрет, кого мне считать своей родней? Я смотрел на него, на этого старика, насквозь пропитанного одним-единственным неистребимым желанием, и понимал, что мне, во-первых, ни в коем случае нельзя его убивать, а во-вторых, ни в коем случае нельзя находиться с ним рядом, когда он умрет. А еще я понимал, что я – по злобе или по трусости – никогда не смогу заставить себя отпустить его с миром и дать ему покой.
– Мне очень жаль, мистер. Я просто не тот человек, и все. Думается, вам надо продолжать его искать, кем бы на самом деле он ни был.
