Утром, готовясь в поход, эти головорезы накрепко привязали меня к твоему седлу. Рисковать они явно не собирались. Они два раза наискосок обмотали веревкой мои плечи и ноги, а потом еще несколько обвязали веревкой переднюю луку седла. В некоторых местах веревка проходила прямо по подсохшим кровавым ранам, в которые за ночь успела влипнуть рубашка. И простреленная нога болела просто ужасно. К ночи я будут мертв, подумал я, но где тогда окажешься ты? Я уже представлял себе, как твою голову вывесят над дверью в каком-нибудь мрачном салуне, а кости выложат на витрину в лавчонке, торгующей диковинами. Что за жалкий конец для нас обоих, черт побери! Поверь, Берк, мне так хотелось, чтобы хоть для тебя все сложилось иначе.
И не успел я это подумать, как ты, словно почувствовав мое желание, выплюнул здоровенный ком белой слюны, так что мальчишка, державший тебя в поводу, испуганно отскочил. Затем из твоей пасти могучей волной вырвался леденящий кровь вопль, ты ринулся вперед, с легкостью прорвав их хлипкий заслон, и птицей полетел по заросшей шалфеем равнине.
* * *
Вряд ли они преследовали нас более пяти миль. Я, конечно, не был в этом уверен, потому что никак не мог оглянуться и посмотреть; я был вынужден сидеть прямо и видел только то, что впереди. Ты, надо признать, проявил прямо-таки дьявольскую сообразительность, стараясь как можно скорее уйти от погони и сразу ринувшись в глубь безлюдной выжженной пустыни. Вскоре горизонты вокруг стали расплываться и исчезать в дрожащем мареве. Я впал в беспамятство, а когда очнулся, те далекие столовые горы были уже гораздо ближе, а окружавшие их черные утесы на фоне голубых небес были ярко освещены закатными лучами. Постепенно яркие цвета бледнели: красные тона сменились золотистыми, затем серыми и, наконец, черными. Передо мной в темноте продолжала гордо плыть твоя голова на высокой шее, тоже казавшаяся одной из черных теней, выступившей на передний план на фоне широко раскинувшегося звездного неба.
– Хороший ты парень, Берк, – с чувством сказал я, не будучи уверенным, что говорю это вслух. Впрочем, ты чуть прянул ушами – значит, все-таки услышал мой голос.
Навстречу нам уже занимался бледный рассвет, когда ты остановился, чтобы напиться из горного ручья. Я просунул палец под веревку, пытаясь хоть немного ее ослабить, но она оказалась затянута слишком туго, а сил у меня в руках совсем не осталось. Так что мне пришлось лишь слушать чарующий лепет воды у нас за спиной, когда ты, напившись, поднялся и пошел дальше. Довольно долго я слышал лишь мерный топот твоих ног по пыльной тропе. Когда мы наконец выбрались из кальдеры, я увидел вдали цепочку огоньков. Там, видно, был очередной лагерь старателей, и я попытался прохрипеть: «Туда, Берк. Иди туда». Ты снова прянул ушами, и вскоре расстояние до тех желтых огоньков заметно сократилось. Я надеялся, что если нам все же удастся добраться до этого лагеря, то кто-нибудь – кто был это ни был – непременно срежет мои веревки и спустит меня на землю. Мы прибыли туда как раз в тот момент, когда люди начинали просыпаться и вставать; многие выходили из палаток по большим и малым делам, а у костра сидел мальчишка лет тринадцати с прямыми гладкими волосами и выводил на своей костяной дудочке какую-то безрадостную мелодию. Рядом паслись лошади, которые, естественно, забеспокоились, почуяв тебя, а мои слабые попытки поздороваться и что-то объяснить потонули в гаме, поднятом лагерными собаками. Начался переполох, а затем и стрельба. Ты сразу бросился под деревья и, укрывшись в их тени, помчался вдоль ручья. Через какое-то время голоса людей, лай собак и стрельба стихли. Видимо, я снова потерял сознание, а когда очнулся, то сразу почувствовал острую боль в груди. Мы стояли на берегу молочно-белой реки, за которой кудрявились купы деревьев, похожие на летние облака.
Нам еще не раз доводилось миновать другие стоянки, другие города, но мы всегда обходили их стороной, не решаясь приближаться даже к неверному огоньку костра, разожженного усталыми путниками. Нам очень хотелось передохнуть, и иногда ты сам устремлялся к людям, а иногда так и оставался в пустыне, выгибая назад шею, сочувственно фыркая и пытаясь меня увидеть. А потом нас стал преследовать некий ужасный запах. И порой, когда ты заходил в ручей и склонял голову, чтобы напиться, на берег слетал какой-нибудь стервятник с голой головой, садился неподалеку и ждал.
Однажды следом за отступающей грозой с ливнем мы вошли в небольшой городок на равнине и в темноте прошли по главной улице из конца в конец. На ее покрытой выбоинами поверхности дрожали озерца света, падавшего из окон. По-моему, я даже попытался крикнуть что-то вроде: «Привет, salaam, hola!» – и ты тут же насторожил уши. В одном из окон дрогнула занавеска. Потом дверь приоткрылась, и на крыльце появилась тонконогая девчушка. Она стояла в ослепительно-белой ночной рубашке, одной рукой держась за засов на двери, и смотрела на тебя.
