Так он и поступил. Нас нагнал отряд молодых мужчин, которые были не намного старше нас с Джолли в ту пору, когда только познакомились. Они сперва даже не поверили, что он сам отдает им ту драгоценность, за которой они так долго охотились. Какой-то рыжеволосый парнишка все время держал нас на прицеле своего шестизарядника, пока его приятель-мексиканец рылся в наших чересседельных сумках. В какой-то момент мне показалось, что он хочет забрать мою фляжку, и я сказал: «Это грех бросать человека без воды, сынок». Тогда он швырнул мне фляжку, и несколько капель влаги упали на землю и с шипением испарились.
Однако то, что Джолли сам отдал тот камень, оказалось еще большей ошибкой, чем его кража. Самые злобные слухи всегда труднее всего заглушить, так что, похоже, никто не поверил, что мы сами его отдали, а точнее, избавились от этого проклятого сокровища. Каждые несколько дней мы были вынуждены либо опять спасаться бегством, либо вступать в бессмысленные переговоры с весьма недружелюбно настроенными вооруженными людьми. Когда в Ред Бенке у входа в тюрьму мы увидели физиономию Джолли и крупными буквами написанное слово «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», а дальше «Хеджи Элли, погонщик верблюдов», то решили разделиться – разъехаться в разные концы этой пустыни, отпустить на волю верблюдов, а потом воссоединиться уже в Пересе. К тому времени мы оба не видели Труди и Амелию уже почти год, и я все думал: что они скажут, когда увидят нас такими исхудавшими, изможденными и мрачными?
– Наши оправдания сделают нас еще более жалкими, – с убитым видом возразил Джолли.
Мы сели на верблюдов на перекрестке близ Пало Санто. Джолли собирался дня три ехать на север, в сторону реки Колорадо, а мы с тобой должны были направиться на юг, к границе, где мне и предстояло бросить тебя на произвол судьбы. По-моему, Джолли думал, что слезы у меня на глазах связаны с нашим расставанием – и, наверное, в какой-то степени так оно и было, – но на самом деле я думал еще и о том, что через какое-то время, когда мы вновь объединимся, верблюдов у нас уже не будет. А что такое погонщик без верблюда? Кем его можно считать? Что мы сможем тогда рассказать о своем прошлом, если Верблюжьего полка больше не существует, если о нем сохранились лишь весьма туманные воспоминания, а мы в глазах нынешней молодежи превратились в стариков, болтающих невесть что о каких-то стародавних временах?
В общем, заметив мои слезы, Джолли дружески стиснул мое плечо и сунул мне в руку свой старый nazar.
– Мужайся, Мисафир, – только и сказал он на прощание, а потом повернул на север и поехал прочь.
* * *
Я собирался доехать до Фортуны и там расстаться с тобой, чтобы ты мог затеряться в этих диких мексиканских краях. Я плохо представлял себе, как это возможно. Мне нужно было отпустить тебя на свободу где-нибудь поблизости от человеческого жилья, чтобы самому иметь возможность пешком вернуться в какое-нибудь селение. Но ты при этом легко становился уязвимым для любого, кто пожелал бы на тебя напасть. Пока мы ехали, я решил, что, пожалуй, сниму с тебя седло и сбрую, но уздечку оставлю – на тот случай, если ты вдруг столкнешься с какими-нибудь охотниками; увидев на тебе уздечку, они дважды подумают, прежде чем стрелять, ибо это будет означать, что они убили животное, являющееся чьей-то собственностью. Хотя ты, конечно, ничьей собственностью не являлся, ты даже мне никогда не принадлежал – если не считать того, что друзья всегда в какой-то степени принадлежат друг другу и у каждого навечно остается в памяти след их былой дружбы. Мне тогда казалось, что в момент нашего расставания мной будет владеть лишь эгоистичное желание выжить, что я буду думать только о себе, и я буду весьма смутно представлять, какова будет моя жизнь без тебя. Но единственное, о чем я оказался способен думать, это ты, Берк, твоя жизнь и все то, что тебе довелось повидать и испытать во время наших скитаний, хоть чувства твои так и остались навечно заперты в хранилищах твоей терпеливой души. А еще я представлял себе, что ты сможешь увидеть в безмолвии этих диких краев и как однажды – может, через три года, а может, через тридцать лет – люди из проходящего в тамошних местах каравана случайно заметят твои косточки и удивятся, как это верблюд сумел забраться так далеко от своей родины. Они решат, что ты, наверное, самый удивительный верблюд на свете. А может, к этому времени уже многим станут известны легенды о наших с тобой странствиях в пустыне, и тот, кто найдет твои останки, сразу догадается, кому они принадлежат, и соберет их в какой-нибудь драгоценный ларец, чтобы впоследствии передавать эту реликвию от отца к сыну, и тогда твоя жизнь на этой земле продлится еще на много лет.
