– Выгружай! – уазик остановился около здания ОВД. Их рассадили на узкой скамейке у решетки дежурки. Дежурный вызывал пойманных по одному, угрожал, орал, иногда отвешивал оплеухи, выпытывая у каждого кличку. Но, как назло, среди пойманных были сплошь наивные молодые люди, практически случайные прохожие. Ни о каких сборах они отродясь не слыхали, кличек не имели, друг друга впервые видели, а тот факт, что жили они почему-то рядом, был чистой случайностью. Затем, уже глубокой ночью, когда менты, заполнив все бумаги, уставали от этого лицемерия и открывали решетку, из участка высыпались не наказанные законом негодяи, а ни в чем не виноватая и страшно обиженная на произвол властей талантливая молодежь, – несомненно все будущие художники или скрипачи…
Монгол вдруг заругался во сне, забормотал тонко, жалобно. Том открыл глаза, пусто посмотрел в темноту.
– Дрыхнет, как всегда, и не парится, – буркнул он, и его сознание вдруг осветилось неожиданной догадкой. Тогда, на даче, когда Том узнал от Оли про носилки с телом и не находил себе места, не зная, как быть, – ему тоже вспоминались сборы. И снова его сознание будто соскальзывало в то же стремное прошлое, ища в тех драках какой-то ответ, какое-то решение. Но дело было явно не в них, – дело было в Монголе! Тому так не хватало его самонадеянности, его простой и незамысловатой наглости, которая будто проламывает любые проблемы, делает их смешными. «Камни молчат, потому что не думают. Нужно быть таким, как камень», – подумал он, и, наконец, уснул.
– Вставай! Пошли за бутылками. – Глюк будил Монгола. – А приятель твой жив?
Утреннее солнце светило прямо в глаза.
– Похоже на то, – Том сбросил с себя штору и задрал футболку. Шишка немного растеклась, стала больше и багровее.
– Хоть и жив, но рожа у тебя красная, – помрачнел Глюк. – Похоже, температура.
– Пацаны, я сегодня на больничном. Идите без меня. – Том закрыл глаза.
– Ладно. Мулька, пошли. – Глюк надел рюкзак, и они с Монголом скрылись за деревьями.
Том повернулся на другой бок, закрыл глаза, но заснуть не удавалось. На поляне кто-то был. Хрустел ветками, звенел кастрюлями. Открыв глаза, Том увидел Аню.
– Ну что, больной? – небрежно бросила она резким казенным голосом, будто лекарь, уставший от постоянных вызовов. На этот раз она была в легком простом платье.
– Не очень! Чаю, сестра! – театрально застонал Том, протягивая к ней дрожащую руку.
– Ну раз наутро жив, – значит, страшное позади. Температура завтра пройдет. Было бы хуже, если бы она укусила тебя весной.
Аня разожгла костер, снова долго тарахтела посудой, а он, отчаявшись заснуть, подложил руку под голову и смотрел в морскую бирюзовую даль.
– Слушай, ты извини, что разбудила. – Над ним снова стояла Аня. – Я сейчас на родник иду, постирать кое-что, и воды набрать. Ты вроде не умираешь, а на поляне больше никого нет. Поможешь?
– Пошли! – Том поднялся. – Может, вещи припрятать? У нас под Гурзуфом сало украли.
– Глюк тоже говорит, что нужно стеречь. Но здесь никто не ворует.
Выйдя из Зеленки, они спустились вниз, повернули от берега, и вскоре вышли на идущую вдоль виноградников пыльную полевую дорогу.
– Тебе здесь нравится?
– А я в поселке еще толком-то и не был. – Том пожал плечами.
– Обязательно сходи. Тут вообще место творческое. Вот, видишь, две треугольных горы? Это Верблюд. А во-он там, – Аня показала туда, где горбатился сизыми холмами Карадаг, – человеческий профиль. Ну вон, на склоне: борода, нос такой маленький, вздернутый. Ну вон, будто в небо смотрит. Не видишь?
– Нет, не вижу. – Он вздохнул.
– В общем, там профиль графа Волошина. К нему приезжали поэты Серебряного века.
– К профилю?
– Да нет же! К самому Волошину, он тут жил. Например, у него в гостях Марина Цветаева нашла своего будущего мужа, бывшего белогвардейца Эфрона.
– Прятался, что ли, здесь, контра?
– Нет, воевал с большевиками. А еще здесь Булгаков впервые читал свое «Собачье сердце» и познакомился с Александром Грином. Грин ходил сюда пешком, через горы, из Старого Крыма, во-он оттуда, – Аня махнула рукой на северо-запад. – Это далеко, скажу я. Там он и похоронен, правда, его могила сейчас почти заброшена. А сам Волошин называл Коктебель «Краем Голубых Холмов». Правда, здорово?
– Ага! – поддакнул Том.
– А еще здесь Волошин вместе с одной обедневшей дворянкой придумал неуловимую красавицу-поэтессу Черубину де Габриак. По ней сходил с ума весь Петербург, а сам Волошин даже стрелялся из-за нее со своим другом Николаем Гумилевым. А как стреляться поэтам Серебряного века? Конечно же в Питере на Черной речке, и конечно из «пушкинских» пистолетов… Представляешь, какая тут была движуха!
– Скучно было дворянам. А потом случилась революция, и все кончилось.
– Ага. Волошина соберутся раскулачивать за его двадцать шесть комнат, но спасет его приехавший погостить Горький… А потом поэтическое воздухоплавание сменилось материальным.
– Тебе нужно экскурсии водить.
