В центре села на небольшой площади стояла церковь, автобусная остановка и магазин с размашистой надписью «Продукты». У магазина гордо и боязливо крутил ощипанной шеей петух. Тут же две бабки продавали груши, огурцы, мед и травяные сборы. Около них стояла немолодая тетка, рассказывая свежие городские сплетни.
– …И он чувствует, что умирает. Лежал уже три дня, не вставал. Родня съехалась. Жена у постели, плачет, дети, внуки. Гробовщики приехали, мерку снимать. А он: оставьте нас с моей женой одних. И тут все вышли. А он ей и говорит: «Жена моя! Я изменял тебе всю жизнь с соседкой нашей, Зинаидой Филипповной. Хочу попросить у тебя перед смертью прощения». Ну, делать нечего, – поплакала она, плюнула в ту сторону, и простила. Позвали священника. Тот исповедался. Потом встал, воды попил, и вдруг ожил. Вышел на двор, и сразу, на радостях, к соседке поболтать. Так жена всех повыгоняла, батюшку поблагодарила, а потом ка-ак дала ему дрозда! «Ах ты кобелина!» – орала. Гоняла его по двору, гоняла, он за табуретку зацепился, да и ударился о печку темечком. Пока «скорая» приехала, – помер.
– А ей что?
– А ничего. Списали на несчастный случай. Плакала, конечно, потом, убивалась. Муж все-таки.
– Ты-то откуда знаешь?
– Сестра ее мне по секрету рассказала, она все в окно видела.
– Чего ж плакала?
– Не уберегла потому что.
– А уберегла бы, – простила?
– Может, и простила бы, – весомо сказала одна из собеседниц.
– А ты бы простила?
– Ой, девочки. Жизнь такая… Простила бы.
– Простила, не простила, а то, что убила – это доказанный факт.
– Почему убила, если сам ударился?
– Потому что покойному плохо было. Сорок дней кошка шипела. Шерсть дыбом, глазищи горят. А на сороковой день успокоилась. Значит – не просто так помер. Считается, что убила.
– Бабушки, почем огурчики? – спросил Монгол.
– Та почти даром, мальчики. Берите, не пожалеете. Смотрите, вкусные какие. Свои, чистенькие, только сорванные. Один к одному огурчики! Лучше не найдете! Без удобрений, все натуральное.
– А где тут вина можно взять? – спросил Том.
– Вон там мужчина сидит, на разлив продает.
– Где?
– А во-он там, за углом, – привстала одна из женщин. – Через три дома, ворота красные. Там, ага. Так вы у него не берите, а то потравитесь. Лучше в магазине возьмите.
– Вы наверх? – спросила другая.
– Ага.
– Подниматься лучше во-он туда, там дорога, – наперебой стали советовать женщины. – Ночью в горах может быть холодно, и воды там нет. Поэтому набирайте здесь, в роднике. Родник вон там, под грушей. Груш в дорогу возьмите! Сладкие, хорошие!
– Спасибо!
– Идите, идите, деточки! Идите, дорогие, в эти ваши горы, – кричали бабушки вслед.
– Я бы тут жить остался, – сказал Том.
– А зачем вино? – спросил Монгол. – У нас же спирт есть.
– Не-е, спирт – это не то. Наутро пить по-любому захочется, а вдруг там воды нет? Вино – совсем другое дело. Это кровь земли. От него правильная энергетика исходит.
– Какая разница, что бухать? Денег почти нет. Мы уже третий день тут чалимся, а Индейца ни одного не встретили.
– Монгол, ты чего? – Том даже остановился. – Мы с тобой проехали сотни километров без копья, чтобы в Крыму о деньгах беспокоиться? Сам же видел: то арбузы, то эти… Эскалопы! Тут и без денег жить можно. Вот сейчас и избавимся от этого буржуйского пережитка. Пустые карманы еще никому не мешали.
– Зачем карманы, если они пустые? – буркнул Монгол, но вдруг махнул рукой, легко рассмеялся, почесав на голове жесткий ежик волос.
– А, ты прав. Нафиг. Все нафиг. Упрощаем.
Время в селе – вязкое как патока. Тянется медленно, долго, а в центре и вовсе стоит. Петух в центре села скрипит тяжело, немощно, будто ворочает жернова времени. Живет село тихо, а стоит крепко, как камень, уверенно, невозмутимо. Жарится, не боясь, под южным солнцем как цепкая лепешка при дороге. Можно пройти его насквозь, а солнце не сдвинется с места. Лишь протарахтит вдали мопед, сонно звякнет натянутой цепью собака, да на обочине у колодца победно и гордо зашипит гусь. Подожмет оранжевую ногу, глянет снизу, да и пойдет по своим делам рвать серую, уже иссохшую от зноя траву.
Груши у родника действительно оказались вкусными. Набрав воды, они двинулись вверх, по желтой полевой дороге, медленно забирая к морю. Ноги Тома еще побаливали после ночи в кедах, но идти оказалось легче, чем они ожидали.
– Смотри! Ух, красота!
Слева, под склоном горы, за косматым кустарником росли из земли высоченные каменные столбы. Кривые и ровные, составные, изогнутые, покосившиеся, они грудились, наползали друг на друга. На некоторых, изо всех сил цепляясь за жизнь, росли кривые горбатые сосенки. Место было одновременно и страшным, и сказочным.
– Ты по поводу денег не боись, – говорил Том, не спеша поднимаясь по дороге. – Как только человек остается один на один с миром, без страховки, то есть без денег, без связей, без привычной постели, то включается какая-то новая логика обстоятельств. Не знаю, как это назвать. Рок, или там, судьба. В общем, жизнь к тебе начинает поворачиваться по-другому, мир тебя кормит.
– По-твоему, люди и с голоду никогда не умирали? – спросил Монгол.
