«Странно, будто не со мной». – Том много раз проигрывал в голове этот миг, хоть и старался спрятать его в тайниках своего сознания, переживая, что не получится так, как надо, но все произошло легко, очень быстро и даже как-то естественно.
«Этот урод в майке хотел отравить мою мать», – подумал он, и в голову вновь ударила обжигающая ненависть.
Том сходу ударил Галушко в челюсть, а затем, не дав опомниться, выпрыгнул, пнув того ногой в грудь. Юрист влетел в комнату, чашка в его руке взмыла вверх, и, описав дугу, вдребезги разбилась о потолок, оставив на нем коричневую кляксу. Галушко, забившись в угол у дивана, прикрыл лицо рукой.
Монгол зашел следом и осторожно прикрыл дверь.
– Понял, за что?
– Му-жики??? За… За… Что? – эхом переспросил Галушко и его брови удивленно поползли вверх, а перепуганные глаза забегали по комнате, ища спасения.
– Еще не понял?
– Я не…
Том ударил еще, целясь ногой в лицо, но тот отдернул голову, и удар пришелся куда-то в шею. Он ударил еще раз, сверху, прокрутил ногой, будто раздавливая гадкого, скользкого слизняка. Галушко то ли взвизгнул, то ли всхлипнул, затравленно выглянул из-за руки. Затем как-то обреченно съежился, сел, подобрав под себя ноги, по-детски громко шмыгая разбитым носом и вытирая кровь. Еще недавно веселый, задиристо-громовой, он уже согласился со своей ролью жертвы.
– Понял, за что?!!!
– Я… По… Не… – Заискивающий голос толчками выдавливал из себя жалкие, беспомощные звуки.
– Это мы только разминались. Сейчас мы тебя бить будем. – Монгол вытер шею, хрустнул пальцами.
– Да объясните же, наконец! – вдруг завизжал юрист, сплевывая на пол кровавую слюну.
Монгол вдруг потерял к нему интерес, посмотрел на потолок, глянул на соседа по комнате. Тот замер, втиснулся в кресло, уставившись в футбол. Происходящее в комнате его не касалось. Телевизор весело трещал: одни футболисты шли в атаку, их соперники отчаянно оборонялись. Монгол подошел к нему, заинтересованно глянул в экран.
– «Динамо»?
– Не, «Шахтер», с «Днепром» играют, – громко, чересчур по-дружески залопотал мужик, будто отгораживаясь от проблем соседа. – Уже дополнительное время. Дело к пенальти, но судья…
Монгол повернулся к Галушко, присел на корточки, и вдруг звонко шлепнул того ладонью по щеке.
– Я ничего никому не должен! – вдруг заголосил Галушко. – Да объясните же! Это какая-то подстава!
Том схватил его за челюсть, и вкрадчиво произнес:
– Ты не понял? Если кто-то кого-то отравит, я тебя убью. Теперь понял?
– Понял. – Юрист обмяк, стараясь не глядеть в глаза. И вдруг затараторил, поспешно выговариваясь, будто выстраивая вокруг себя частокол из слов. – Та пацаны, та не берите в го… Та то пьяный базар. Та то попутали. То несерьезно, то по пьяни…
– Та то не важно, – в тон ему сказал Том, снял висящее на крючке полотенце, вытер руки.
– Пошли, Саня.
– Пошли, Егор. – Монгол посмотрел на Галушко, улыбнулся ему как старому другу. – Тебе еще повезло, что Егор добрый. А я бы тебе на память палец отрубил. И заставил бы тебя его съесть. Для начала. Или на бабки поставил бы.
В дверях Том обернулся. Галушко так и сидел на полу, закрыв голову рукой, не решаясь пошевелиться. С потолка падали редкие капли чая.
Они вышли из общаги, и, с наслаждением вдохнув свежий летний воздух, зашагали по тенистому бульвару.
– Будешь конфету? – Том достал из кармана замусоленную барбариску.
– Давай! Это ты правильно сделал, что клички не засветил, – довольно сказал Монгол. – Если ментам сдаст, зацепок ноль.
– Он знает, кто я.
– А, ну ладно. Но все равно не сдаст, – сказал Монгол.
– Похоже на то. Слишком обделался.
– Не в этом дело. Мы у него дома были. Если бы на улице, или там, на работе, – он мог бы. Дом – это святое. Его никто не защитит. Это потом прятаться надо, жить где-то. Все менять. Ради чего?
Они замолчали. Летний ветерок донес до них запах цветов.
– Спасибо, Монгол. Выручил.
– Сам справился, – довольно сказал Монгол, натянул козырек кепки на лоб и сплюнул. – За что ты его?
– Мать хотел отравить.
– Что ж ты раньше не сказал? – Монгол даже остановился. – Я бы ему башку проломил. Или ахиллесово сухожилие перерезал. Эх, добрый ты слишком. Он это не оценит.
– Ладно, давай, на репетиции встретимся.
– Бувай.
Рассвело как-то сразу, быстро. Автовокзал зашумел, задвигался. Они умылись в туалете, набрали воды.
– Ну что, в горы не передумал? – Том потер пекущие от бессонной ночи глаза.
– Пошли, – упрямо проговорил Монгол.
Утро выдалось ясным. На небе со вчерашнего шторма не осталось ни облачка.
Город кончился. Они не спеша брели по дороге в сторону Перевала, – туда, где маячили рваные, вспученные склоны Демерджи. Где-то там, наверху, сидел какой-то Вася, который знал, где живет Индеец. Слева и справа, отгороженные от дороги стройными рядами кипарисов, манили своей свежей салатовой листвой виноградники.
– «Обработано химикатами». Значит, для нас. – Том перелез через остатки ржавой сетки-рабицы и стал отгрызать длинные желтые гроздья мелкого винограда.
– Загнуться не боишься? – с раздражением спросил Монгол.
