Он вспомнил, как стоял тогда под ним, после похода к Галушке, как прислушивался к себе. Конечно, наказание Галушки принесло облегчение, и еще какое. Но оставалось что-то, отчего по-прежнему ныло сердце. Будто жгла в глубине его души рваная рана, которую наспех залили зеленкой, завязали кое-как, авось само зарастет.
«А если убью? – холодком пробежало по спине, и он сам удивился своему бездонному покою в похолодевшей, будто отчужденной, душе. – Как выпадет».
Дверь в квартиру отца оказалась незапертой. Из ее недр пахнуло куревом, старым хламом и грязной одеждой. Отец сидел на замызганном диване и играл на баяне. Его сгорбленный силуэт сквозь клубы сигаретного дыма едва виднелся из прихожей.
Напротив, восседая задом наперед на изящном, явно дореволюционном, стуле, сидел его собутыльник Николай Иваныч, – крепкий мужик с плоским, вечно красным лицом. Одна из ножек стула была перемотана изолентой, отчего он напоминал породистую, но искалеченную собаку.
Рядом, на столе, стояла бутылка. Тут же, рядом с дымящейся, переполненной окурками пепельницей валялись огрызки хлеба, несколько перышек лука и ошметки копченой рыбы. К этой нехитрой снеди стул добавлял какое-то забытое благородство, будто перенося собутыльников лет на сто назад.
Отец, увидев сына, сдавил баян; тот ответил густым нестройным гулом. Он снял его с плечей, потянулся было к бутылке, чтобы спрятать ее, но движение оказалось заторможенным, потеряло смысл. Рука изменила направление; отец взял папиросу.
– А, Егорчик! Заходь! – приветливо сказал Николай Иваныч и встал. Он был, как обычно, трезвее отца. – Смотри, який стул у батька, а? Моя старуха продала. Обмываем обновочку!
– Почему без стука? – нарочито грубо спросил отец, пытаясь за интонацией скрыть свое опьянение.
– Пошли, поговорим, – сказал Том.
– А у меня от Николай Иваныча секретов нет. Правда, Коля?
– Да не, шо ж ты, – встрепенулся Николай Иваныч. – Раз надо с батьком, то я выйду, як Егорчик шось хоче сказать.
– Сиди, – повелительно сказал отец.
«А может, оно и к лучшему», – подумал Том. Будто становясь не собой, будто слыша себя сбоку, тихо сказал:
– Ты что, сволочь, мать хотел отравить?
Отец поднял на него обессмысленные глаза. Сосредоточился, стараясь выглядеть трезво и сурово, сказал:
– Ты как с отцом разговариваешь?
Это был не его язык. Бравада была явно рассчитана на Николая Иваныча.
– Сема, ты шо, сдурел? – Николай Иваныч мигом сориентировался, и занял сторону Егора. Он не любил конфликтов.
Отец усмехнулся, молча налил рюмки.
– Давай, сыну налей тоже, – сказал Николай Иваныч. – Егорчик, бери.
– Я не буду, – сказал Том, не отрывая глаз от отца. «Садануть его по ребрам, под дых, – так, чтобы он скрутился пополам, чтобы опрокинул все это барахло, эту замызганную рюмку, чтобы разлетелись все эти окурки вперемешку с хлебом, чтобы он упал в эту грязь, и лежал в ней, тварь, чтобы забыл навсегда… Убить. Если не убить, то хотя бы избить, напугать, – сильно, страшно, тяжело. Один раз и навсегда», – жарко стучало в сердце.
– Попав у болото, – по-жабъячи й вый, – с шутливым нажимом сказал Николай Иваныч, вставив ему рюмку в руку.
Том, не глядя, отшвырнул рюмку, и, сжав кулаки, пошел на отца.
– Ты… Ты… – его чувства не вмещались в жалкие, нелепые угрозы, – ты понимаешь, что ты… Ты – предатель!
– Стой, стой, Егорчик, та ты шо?! Не надо, так не надо. – Николай Иваныч всполохнулся, подскочил к Тому, и, став между ним и отцом, вежливо, но крепко перехватил его руку. – Ты шо, Егор, цэ ж твий папка. Цэ ж папка твий! Не надо, не надо так.
Том потом долго вспоминал простые и ясные слова Николая Иваныча, пытался понять, почему они так сильно подействовали на него. Может быть, потому, что они были полны человеческого участия, какой-то забытой отцовской заботы, за которой кроется простая и понятная честная мужская дружба.
Его взведенная пружина будто остывала, но не ослабла, – так, затаилась до поры. Некоторое время они стояли в нелепой позе, будто ожидая чего-то.
Отец молча курил, ни к чему не готовясь, ни от чего не защищаясь, смотря прямо перед собой и сбрасывая пепел на пол. Его багровая рука слегка подрагивала. Молчал и Егор, с ненавистью смотря на отца.
– Харош! Ладно вам, мужики. Ну шо ж вы так, в самом деле? – лопотал Николай Иваныч. – Ты, Егор, неправ. На батька нельзя руку подымать. – А ты, Сема, смотри у меня. Чтобы я про маты и слова поганого нэ чув. Егор, все? Отпускаю руку. Харош спорить, орлы. Давайте лучше накатим.
Он затянулся, но папироса, все время бывшая в свободной его руке, уже потухла.
– Бач, шо робыться? – Николай Иваныч расстроенно показал Тому потухший бычок, и с деланой аккуратностью положил его в пепельницу. Затем, как бы доверяя сыну, смело шагнул к коридору, поднял с пола рюмку, вновь наполнил ее самогоном.
