Или он – отбившийся от своих инопланетянин, когда-то высадившийся на этой странной, больной человечеством планете, и забывший свою миссию. И лишь сильный удар по голове смог слегка приоткрыть завесу памяти, намекнуть на то, что с ним было что-то еще, что-то очень важное.
Те, кто бросил его здесь, забыли о нем. А эти люди внизу – такие же одинокие и такие же потеряшки. Сидят, жмутся в прохладе ночи к пламени. Словно муравьи, постукивают усиками друг друга, пытаются понять, кто они и зачем. Сверяют часы и ощущения. Мелькают на соснах их тени у костра, машут крыльями, подобно летучим мышам. Путники на окраине планеты, бесстрашно несущейся в иссиня-черной, полной серебряных звезд космической бездне. Они собрались в поисках истины, у каждого есть часть карты Вселенной, которую он почувствовал, постиг; и они пытаются сложить ее осколки вместе, так же не зная, кто они, зачем, в чем смысл их существования. Они спорят, к одним теориям прибавляя новые, каждая из которых вроде ухватывает суть, но со временем истина линяет и, как старая газета, превращается в правду… Они – как первоклашки, к которым зашел учитель старших классов, написал звездным мелом на небесной доске сложное логарифмическое уравнение да и ушел, позабыв об ответе. И вот они с гомоном тыкают в доску своими пальчиками, спорят, пытаясь понять, расшифровать неизвестные знаки, непонятые письмена. А потом звенит звонок, и они выходят из класса в бездну вечности, так и не узнав ответа…
А Светка? В этом была еще одна тайна. Странное, навсегда потерянное им, но столь близкое его сердцу существо было тоже из другого мира. Из мира, где время текло по-иному. Где они хорошо знали друг друга, были похожи, понимали с полуслова, с одной черточки. Два одинаковых «я» в этом странном лабиринте – это было совсем другое дело. Его можно обжить, свить где-то в его в укромном тупике гнездо, оставив поиск выхода на потом. Двое – это уже почти весь мир. Так и было! Они жили вместе явно не одно столетие, ведь и само время растворяется в любви. Иначе бы не было той боли в душе, той раны. А потом… Откуда этот черный холодный мрак?
– This is the end, beautiful friend![8] – Неожиданно протянул он.
Мир будто остановился. Том долго стоял, запрокинув голову, смотрел на звезды и ждал ответа. Ему казалось, что сейчас вот-вот случится что-то важное. Что черное небо, подмигивающее ему всеми своими несметными глазами, вдруг откроет ему свою самую главную тайну – тайну Смысла. И он поймет все. И станет счастливым.
Но ничего не произошло. Лишь немного заныла шея, а где-то рядом в темноте, громко щелкнув зубами, зевнул Алтай. Реальность медленно, но неотвратимо обретала форму, становилась своей, привычной. Вернулось прошлое, проникло в память, поселилось там. Как поспешно накинутое холодное пальто, нагревшись, становится своим, неотделимым от плоти, незаметным.
– Ну что, пошли, собака? – прошептал Том.
И они поспешили вниз по склону.
– О, вернулся. – Дядя Саша, лежа под деревом, открывал банку тушенки. – На кого ты нас покинул, кормилец? Ты же на разливе.
– Сейчас все исправим. – Том вновь плеснул спирт по кружкам.
Алтай, учуяв мясо, метнулся к старику, радостно виляя хвостом.
– Не укусит? – дядя Саша прикрыл рукой банку.
– Алтай! Что такое? А ну место!
Пес, заскулив, нехотя вернулся к хозяину.
– Я помню из школы, был какой-то философ греческий, – говорил Монгол. – Все писал там что-то, думал, а ему варвары башку снесли, и все. И нет философа. А все потому что либо валить ему нужно было, либо воевать учиться. Мы вот сидим тут, рассуждаем о том, о сем. А завтра завоюют нас китайцы, отберут землю, и все наши разговоры – так… Грязь в канаве.
– Ага, Архимед. Чертежи свои защищал, – отвечал Игорь. – А итог? Ни его, ни чертежей. Можно было бы поступить по-другому. Если ты слабее и не можешь сопротивляться силе – встройся в нее. Женись на китаянке. Ничего страшного в этом нет. Просто твой сын будет говорить, что его предки построили Великую Китайскую стену, а также первыми полетели в космос. Великая дружба народов в отдельно взятой семье.
– Егор, подай хлеба, – дядя Саша хрипло закашлялся.
– Ну сами посудите, – продолжал Игорь. – У нас в генах кого только нет. Русские, татары, поляки, немцы. Заметьте, внутри человека разные национальности не воюют. Или вот взять негров и индейцев. Первые отправились из Африки в рабство, смирились, но выжили, и теперь благополучно живут в США, и даже права качают. А вторые гордо и красиво отказались работать на белых. Это было выше их достоинства. И что? Теперь жалкие остатки великих племен веселят своих бывших колонизаторов в балаганах. Смирение негров спасло их, а гордость индейцев погубила. Вот тебе и рабство. Посмотрите на растения. Они не кричат, не стонут. Они спокойно делают свое дело, тихо прорастая там, где можно прорасти. Без лишних слов.
