Мы и в самом деле были рыцарями, но отнюдь не бедными, потому что все наши бедствия происходили из-за нежелания выйти за пределы одного только аза. Роман в письмах, который я имел счастье читать только что, написан крайне дурно. Я испытываю чувство некоторой неловкости, говоря о Фёдоре Кришкине. Рассматривая его творчество в макросъемке, я изучаю строение его текста под единственным интересным мне углом, то есть как проявление личного таланта. С этой точки зрения Кришкин писатель не великий, а довольно посредственный, со вспышками болезненного юмора, который словно конфузится после слов задиристого одноклассника о том, что у носителя этой шутки получилось не совсем удачно, которые, увы, чередуются с длинными пустошами литературных банальностей. Итак, мы читаем историю о неком Александре Дмитриевиче Воронихине (фамилия бессмысленна и говорит о персонаже меньше, чем о самом авторе, который на момент написания произведения явно готовился к зачёту по истории России, на что намекает совершенно выбивающееся из общего повествования «дивное узорочье»). Он славный малый: играет на флейте, совершает всевозможные трогательные поступки (как, например, спасение птенца), которые, что подчёркивается автором, не менее бессмысленны, и пытается поверить в Бога, которого везде ощущает, но никак не может увидеть. В виде антитезы на сцену выходит Володька Рождественский, крайне наукоцентричный и богоборческий спутник, который психоаналитики непременно могут принять за тамость (или же тень) главного героя. После довольно пустого разговора Александра, ближе к концу книги почему-то ставшего Михаилом, с Володькой о вере, первый обнаруживает на улице спасённого птенца, который по его же вине погибает, проклинает дождь – то ли Бога, то ли зло – и оплакивает действительно невинное существо, после чего на земле наступает засуха. По неизвестной, опять же, причине, Александр идёт в церковь, которая всё это время постоянно его притягивала, и встречает там Анну Алексеевну Яслину, алгебраически неверную функцию и хранительницу писем, которых всего два и из которых узнаётся вся история Воронихина. Особенно подчеркну, что писем всего два, одно из которых совсем утеряно. Безусловно, Кришкин как автор текста начнёт его защищать, и в этом ничего страшного нет. Но едва ли я поверю в то, что таким образом передаётся сумбур выцветших воспоминаний, поскольку это не текст ощущений, но текст идей, неумело мимикрирующий под опусы Достоевского. Спустя год после выхода книги становится ясно, что было по меньшей мере три редакции под общим названием «Укравший Дождь», в первой из которых не было ни открытого продвижения сугубо христианских добродетелей, ни слов о том, что письмо утеряно, из чего можно сделать вывод, что Кришкин пытался воплотить идею о живой книге, но ни одна из попыток не увенчалась успехом во многом из-за недостоверности, фальши и непонимания сути сострадания, раскаяния и прощения. Его поразил Старец Зосима, но совсем не поразило ни его преклонение перед великим страданием, ни кружок, который оставила на столе рюмка коньяка, что пил Митенька. Отдельного внимания заслуживают любовные перипетии Александра и Анны. Писателем отмечается, что Анна Алексеевна вспоминает об Александре как об исключительно чистом и милом человеке. Это, конечно, вздор, о присутствии которого в тексте Кришкин предпочёл не уведомлять. Как совершенно бездарный автор, Фёдор поставил знак равенства между собой и Воронихиным, совсем забыв о том, что он, как это ни банально, бесконечно выше смехотворных телодвижений Александра Дмитриевича. Тем не менее это делает куда более удобной в написании мою собственную статью, потому что, будучи знатоком его жизни, я могу взять историю в свои руки и продолжить её, развенчав призрачную святость Укравшего Дождь. Дело в том, что у нашего славного малого всегда был страх одиночества. Чаще всего это проявлялось при отношениях с девушками. Им руководил этот самый страх и стремление привязать человека к себе, что есть ни что иное как стремление к обладанию, выросшее из того же самого страха. На деле же Александр не давал Анне прохода, постоянно расспрашивал её о том, где и с кем она была и почему не сказала ему о том, что перекрасилась в светлый несколько часов назад. Позже, когда общение переступило слащавый и оттого скользкий порог, к страху одиночества прилипла и наивность представлений. Их симбиоз и в самом деле пробуждает в человеке излишнюю чувствительность и даёт эпизодическую способность всепрощения, и именно поэтому после того, как Александр увидел Анну Алексеевну с другим мужчиной, он ей это простил. Вмешалась Любовь. Вообще до определённого момента у нас с ней были сложные отношения. В детстве мы постоянно ссорились, но оскорбления наши порою доходили до звериного рыка, такого, что осыпалась побелка, и ахала моя прабабушка. Как-то раз я даже назвал её подлой
