Нельзя сказать, что история Саши кончилась так же, но верно то, что его портрет с большей охотой соответствует замыслу Фёдора, пренебрегшего разборчивостью почерка и вольностью воображения. Тогда детство ушло насовсем, и вместе с ним заканчивается детская моя биография, где я прямо сейчас ставлю точку.
Тогда я совсем не знал буквы Ю, всеумиляющей, складывающей губы в след неловкого поцелуя. Первые шаги на юношеском поприще были сделаны пыльной зимой, когда, будучи влюблённым в литературу, я, найдя поспешною своею рукой драгоценный цветок легенды в стихотворении Лермонтова и получив степень победителя в области литературы уже предметной, со спокойствием души и благодарностью сердца к моему преподавателю Марье Владимировне отправился на заслуженный отдых, сопровождаемый по-лампадному новогодним цветом дома и люминесцентным светом солнца, чья навь кричала о смерти не только детства, но и постепенно желтевшей скуки.
Первый день после каникул, подобно мунковским полотнам, был болезненно-красочным. Его лик был обильно напудрен, а сильно отросшие к тому моменту волосы слиплись. В волосах путалась белая, как сам Фёдор, доска, и за отдельными локонами прятались чёрные надписи, вяло изучавшие мяч, утонувший в речке. Вдруг, как то бывает в романах мягкого переплёта и среднего пошиба, перед глазами знавшего себе цену Феди возник крохотный пионерский рюкзачок фиолетового цвета, который облизывали детёныши костров и лесных пожаров, посаженные в клетку приятной на ощупь нашивки. Затем показались ржаные волосы и зелёные, просто зелёные глаза, и в этой простоте заключалось всё их очарование, напоминавшее мне о маме. Она была очень шустрой и говорила очень быстрые, но оттого не теряющие в изобретательности, вещи, где фигурировали и рамочные композиции, и математические вычисления, и нумерология, усердно старавшаяся скинуть со стула как математические принципы, так и Фёдора, более рассудительного, более высокомерного. Тем не менее она его привлекла. Привлекла, наверное, тем, что всё, что она говорила, она записывала и очень часто застенчиво заглядывала в заметки, пестрившие зачёркиваниями и ядовитыми стрелами, каждая из которых поражала Fefe.
После занятия у них завязался разговор, длившийся целый год. Сначала две почти что одинаковые реплики, точно связанные, кружились в медленном танце, в механическом менуэте с поклонами и приседаниями: одна «мне очень понравилось, как ты ведёшь диалог», другая «сам ты такой». По мере того, как Федя узнавал её, он всё сильнее ощущал, что почти туберкулёзная желтизна его мыслей переходила в желтизну солнечную, нарисованную детскими руками, и вот-вот в правом верхнем углу будут изображены три галки. Когда юноша узнал, что любимый цвет Юли – жёлтый (а в детстве это был и его любимый цвет), что они живут рядом, что она училась в лицее, так или иначе настоящем лицее, а не сером его шерстяном подобии, что немного говорит по-французски и что пишет музыку, он понял, что влюбился. Он так и сказал, мол, Юля, я влюбился. Тогда на поданную ей руку, приглашавшую её на очередной танец, она ответила лёгким «извините, но я не танцую». Он даже пытался поцеловать её, но, каким-то образом выделив жёлтый из оранжевого, она отреагировала напуганным объятием. Ей было нужно время, которое, увы, текло для Фёдора и для Юли по-разному: для него это был месяц, а для неё это время, должно быть, идёт до сих пор.
